Priest

Я порадовался за него. Он спросил:

— Угадай, сколько человек сделала миллионерами Ирландская лотерея?

Я не представлял, но он ожидал ответа, попытки. Поляну накрывал он, так что я предположил:

— Эм-м… сто?

— Восемьсот пятьдесят. Ой, восемьсот пятьдесят и три четверти, если считать меня.

Что тут скажешь? Сказал очевидное:

— Ни хрена себе.

Он был в восторге, выхлебал чуть ли не половину новой пинты, сказал:

— Газета опросила победителей — и угадай, сколько из них рады, что победили?

Сложный вопрос.

— Да все рады, го++оны везучие.

Ему это понравилось, правильный ответ — в том смысле, что его он и ожидал. Воскликнул:

— Почти никто. Говорят, она им жизнь сломала. А знаешь, почему?

Это я уже знал.

— Родственники.

Он удивился, махнул «Джеймисона», чтобы перегруппироваться, потом:

— Ты прав. Начались трения.

И я не мог не спросить:

— А у тебя начались… трения?

Он понурился и чуть не расплакался, сказал:

— У жены через две недели случился сердечный приступ, вот же х++ня?

Это еще мягко сказано.

— Как она теперь? — спросил я.

— Схоронили.

Господи.

— В очень дорогом гробу, хотя какая, к черту, разница, — добавил он.

Я огляделся, увидел новые альбомы, в том числе… Эммилу Харрис, Уоррен Зивон. Взял обоих.

— Умер две недели назад, — сказал Диклэн, постукивая Зивоном по стойке.

— Что?

— Да, записывал этот альбом, уже зная, что ему недолго осталось. Слушать больно.

Заворачивая, добавил:

— Джонни Кэш тоже умер.

Господи, а я отстал от жизни, пора газеты читать или новости смотреть, что ли.

Диклэн выдал сдачу, спросил:

— Ты как? Что-то ты очень тихий.

И я ответил:

— Дома я просто ходячий кошмар.

На следующий день скончался Роберт Палмер — все мерли как мухи. У него новый альбом не вышел.

Еще один признак, как изменилась Ирландия. В моей молодости вряд ли на всю страну нашелся бы хоть один вышибала. Теперь они были почти в каждом пабе, клубе, отеле. Для них даже школу открыли. Я не шучу. Звучит нелепо, но существовал годичный курс. Среди предметов — управление толпой и мастерство разрядки ситуаций. Видимо, если подведет все это, можно вернуться к основам и просто выбивать дурь. Чтобы не возникло заблуждений, будто это всего лишь направление охранного бизнеса, курс значился под названием «Развлекательная сфера». Когда грянет 1 января с запретом на курение в пабах, клубах, тюрьмах и больницах, вышибалам будет мало одних навыков общения.

Ирландия — страна вопросов и очень, очень редких ответов. Мы славимся тем, что отвечаем вопросом на прямой вопрос. Будто врожденная опаска: никогда не подставляйся. И при этом выигрываешь время, успеваешь обдумать последствия.

Мы бы наверняка разбогатели, но никогда не были спонтанными. Вопросы — всегда что-то подозрительное. Годы британского правления, годы «да» на вопросы, которые обычно задавал солдат, приставив тебе ствол к башке, породили некую осторожность. Сказать по правде — как иногда и говорят, — на самом деле мы хотим отбрить сразу двумя вопросами.

Первый: «Почему интересуешься?»

Второй и, пожалуй, более важный: «А твое какое дело?»

Когда вижу карту острова для, скажем, туристов, там обязательно прямо посередке есть огромный лепрекон или арфа. По-моему, нужно быть честнее и поставить огромный вопросительный знак — пусть народ знает, что их ждет.

Классические ирландские вопросы, — это, конечно, «Когда возвращаешься?» в разговоре с вернувшимся эмигрантом и почти ежедневный: «Не слышал, кто умер?»

На самом деле я хотел спросить: «Можно ли ему доверять?» И спросил:

— Можно ли ему доверять?

Он снова рассмеялся:

— Господи, Джек, ну у тебя и вопросы, ты в курсе? Ты бы хоть огляделся. Это новая Ирландия — никто не верит ни в правительство, ни в церковь, о банках даже говорить нечего — они нас грабят среди бела дня и не скрывают. Единственное, чему сейчас доверяют люди, — это деньги. Жадность — новая духовность. Хочешь кому-то доверять — найди щеночка и колоти каждый день. Любить он тебя не будет, но доверять ты ему хоть обдоверяйся.