История осады Лиссабона

Совладав со своим нетерпением, он тоже занял прежнюю позицию, решительно не зная, о чем теперь говорить, воображая, как она в душе потешается над ним, и насколько же все было проще, когда они разговаривали по телефону, однако не может же он сказать ей: Дуй домой, потому что хочу тебе позвонить.

... И хотя имена важны, спору нет, все же важность свою они обретают лишь после того, как мы узнаем их, а пока не узнали, человек для нас – всего лишь человек, да и все на этом, вот он тут, перед нами, мы глядим на него и, значит, узна́ем, если он попадется нам в другом месте: Я знаю его, говорим мы – и баста.

Светила полная луна – такая, от которой весь мир делается призрачным, и все, что ни есть под ней – и живое, и неодушевленное, – лепечет таинственные откровения, причем каждый свое, и одно никак не сходится с другим, отчего мы и не в силах понять их и обуреваемы тоскою, как бывает, когда чудится, что вот-вот поймаем и поймем, да все никак не получается.

... Или вообразим себе, как мужчина спрашивает женщину: Ты меня любишь, а она молчит и только смотрит отстраненным взглядом сфинкса, не желая произнести слово Нет, которое его уничтожит, или Да, которое погубит обоих, так что позвольте в заключение предположить, что мир стал бы стократ совершенней, если бы каждый довольствовался лишь тем, что произносит сам, не ожидая ответа от другого и, более того, ответа не прося и не желая.

Впрочем, все эти дела – битье поклонов, паданье ниц, коленопреклоненья, возведение очей горе или, наоборот, долу – не очень-то важны, а важно в конечном-то счете, чтобы Господь и Аллах могли читать в наших сердцах и не истолковали превратно, если по невежеству своему – своему в той же мере, что ихнему, – мы повернемся к ним спиной, поскольку далеко не всегда пребывают они там, где быть обязывались.

нетрудно вообразить себе время, когда любое человеческое поведение будет искусственно и отринет, не вглядываясь, искренность, непосредственность, простоту, все эти прекраснейшие, светлейшие свойства натуры, которые так трудно поддавались определению и которые так трудно было применить в те, теперь уже отдаленные времена, когда мы, хоть и сознавали, что уже выдумали ложь, ещё думали, что способны жить по правде.

Неслышно, на цыпочках, можно сказать, орудием на солнце не сверкая.

Это ведь только у Бетховена судьба настойчиво повторяет свой зов, в жизни все не так.

Если бы на вашем месте был другой, то на моем – другая

бывает очень часто и случается с большинством людей, которые, закоснев в наивности, живя в ней и умирая, утверждают или отрицают чужое, однако платят за него из своих кровных

Казалось бы, в самом деле нет ничего проще, но уж одно то, что мы до сих пор не выучились с долговременной точностью вычленять близких нам во множестве чужих, доказывает, если кому еще нужны доказательства, что сделать нечто простое многократно превосходит по сложности все устройства и изобретения, или, иначе говоря, куда проще придумать, создать, построить и внедрить электронный мозг, нежели отыскать в самом себе способ быть счастливым.

...человек за жизнь проходит тысячи миль и ничего от них не получает, кроме ссадин на ногах, а иногда - на душе, но наступает день, когда делает всего шесть шагов - и находит, что искал...

Люди обычно склонны говорить не только о том, что их спрашивают, их всего лишь надо немножко направить и подтолкнуть, но так, чтобы это вышло незаметно.

Никто не вправе давать меньше, чем дал когда-то, и нельзя сегодня дать розы, а завтра - пустыню. Пустыни не будет. Это лишь слова , нам не дано знать - будет или не будет.

"Смотрю, даром времени не теряете". "Мне больше и терять-то нечего."

Муэдзин поднимает руки, дотрагивается ими до глаз: Я слеп, и тут второй узнает его: А-а, ты же муэдзин, и уже отстраняется было, но сейчас же отменяет это движение: Это не важно, пойдем со мной на стену, я все тебе буду рассказывать, подобные души прекрасные порывы принято называть христианским милосердием, что лишний раз показывает, до какой же степени идеология сбивает слова с толку и с пути.