We, the Drowned

Мы уходим в плавание не оттого, что существует море. Мы уходим в плавание, потому что есть гавань.

Посетить могилку, взять с собой детей и поговорить с ними об их отце у надгробного камня, на котором начертано его имя, отвлечься мыслями, выпалывая сорняки, или, может, погрузиться в тихий разговор с упокоившимся в земле — такого утешения вдова моряка не знает.

...нет ничего постыдного в том, что тебя победило море

Море уважало в нас мужчин. Пушки — нет.

...мы, уцелевшие, предпочитали общество себе подобных и избегали раненых, пускай те и сильнее нуждались в утешении. Мы, живые и невредимые, сговорились против тех, кого отметила смерть.

...пушки — не чета проповедям.

Городские дурачки — всеобщее достояние. Мы говорили с ними доброжелательно и снисходительно, обращались на «ты» и похлопывали по плечу. У дурачков не было права отвечать нам тем же.

Море – великое странствие, уходя в которое мальчик может оставить в прошлом унижения детства и заново обрести себя.

Жизнь была огромной армией на марше, рядом с которой бежала смерть, выхватывая то одного, то другого, но на армии в целом это не сказывалось. Она шла вперед, и численность ее, казалось, не уменьшалась, - напротив, она вырастала в вечность, и потому никто не оставался наедине со смертью. Кто-то всегда приходил на смену. Вот что имело значение. Цепь жизни не прерывалась.

Жадность заставляла нас верить в бессмертие.