Мерзкий старикашка

Я прислушался к воспоминаниям Лисапета относительно предателя-дядюшки и его потомства. Воспоминания однозначно заявили, что всех их, вне зависимости от возраста и пола, надобно вырезать до седьмого колена, а лучше (предварительно подвергнув многократному сексуальному насилию) устроить чего повеселее: посадить на кол, сварить как раков, освежевать заживо и солью посыпать напоследок, привязать крынку к животу и начать ее раскалять на пламени — только предварительно засунуть внутрь крысу или еще какого хорька… Родич-то обо всем этом наверняка догадывается, и с ним однозначно будут серьезные проблемы.

Да ты сиди, сиди. Не в наши с тобой лета спину и суставы лишний раз напрягать. — Он осторожно опустил седалище на край лежанки и вздохнул. — Умаялся я сегодня что-то. Ты от радикулита что используешь? — Платок из собачьей шерсти в деревне выменял, когда совсем уж прихватывает — на поясницу под рясу подвязываю. — Жарко это летом, да и зуд от него, — вздохнул наш монастырский глава. — Я на ночь раскаленный камень прикладываю. Не на голую кожу, разумеется. — Днем лопух можно подвязывать, — посоветовал я. — Обмакнуть в холодную воду и прикладывать обратной стороной. — Лопух…

... а правда, что перед принятием сана будущий монах неделю постится и вкушает лишь сухари и воду, да и те — только на заре? — Неправда, — искренне ответил я. — Это хорошо, — вздохнул паренек. — Спорное утверждение, — хмыкнул я и начал загибать пальцы. — Во-первых, не только за неделю до принятия сана, но и три дня после него. Во-вторых, не сухари и воду, а воду и сушеный горох. Десять горошин — в первый день поста, девять — во второй, ну и так далее, до одной. В-третьих, не только на заре, потому что проводит эти дни в пещерах под монастырем и заря там или же закат — под землей не разобрать. Да к тому же воды в пещерах хватает — пей не хочу, прямо со стен и сочится, иной раз так и целыми ледяными ручейками. Тумил покосился на меня, скорчил на мордашке выражение: «Пришел Ржевский и все опошлил», — но ничего не сказал.