Look Homeward, Angel

У Юджина было два желания, которые есть у каждого мужчины: он хотел быть любимым, и он хотел быть знаменитым.

- У меня больше никогда в жизни не будет никакой недвижимости - кроме, конечно, дома. Это страшное проклятие: одни заботы, а в конце концов всё заберёт сборщик налогов.
Элиза посмотрела на него с испугом, как будто его слова были неслыханным кощунством.

• Послушайте! Так нельзя, - сказала она. - Вы же хотите скопить что-то на чёрный день, верно?
• Мой чёрный день уже пришёл, - ответил он угрюмо. - И всей недвижимости мне нужно восемь футов земли для могилы.

Их внешняя чистота превратилась в признак внутренней испорченности – что-то, что блестит, а внутри сухая гниль и смрад.

Мы не можем повернуть жизнь к тем часам, когда легкие у нас были здоровые, кровь горячая, тело юное. Мы вспышка огня – мозг, сердце, дух.

— Подумаешь, горе, малый! Подумаешь, горе! — сказал мистер Фарелл из Майами, учитель танцев. — Женщины, как трамвай: упустишь одну, через пятнадцать минут будет другая.

Страх — это дракон, обитающий в армиях и в толпе. Он редко навещает тех, кто одинок.

И теперь, когда они сидели чуть успокоившись, в них поднялась жалость: не к себе, а друг к другу - из-за бессмысленности потерь и бестолковой путаницы случайностей, которая есть жизнь.
Гант вдруг вспомнил о своих пятидесяти четырех годах, об исчезнувшей юности, об убывающей силе, о безобразии и скверне, въевшихся в них; и его охватило спокойное отчаяние человека, который знает, что скованную цепь нельзя расклепать, вышитый узор нельзя спороть, сделанное нельзя разделать.

Он был интеллектуальным океаном, волны которого омывали все берега мысли.

(О Шекспире)

Но он познал страх - не перед нарушением условностей, а страх неосведомленности перед открытием.

Гордость предшествует падению.

Уехать нетрудно. Но когда мы сможем забыть?

Он бормотал: «Всё хорошо! Всё хорошо! Всё хорошо!», прекрасно зная, что ничего хорошего нет и никогда не будет.

Времена года сменяли друг друга величественной процессией, и вновь и вновь возвращалась животворящая весна — новые урожаи, новые люди, новые жатвы и новые боги.

Эта болезнь сребролюбия и алчности поражала других людей, в книгах, но не близких и родных!

Жизнь жужжала неторопливо, как муха.

Это была часть её защитного механизма. Она делала вид, будто гордо не замечает никаких неприятных обстоятельств, если это приносило ей деньги.

Элиза сидела перед огнём в «Диксиленде», сложив руки, и переживала прекрасное прошлое, полное нежности и любви, которого никогда не было.

Ему казалось, что он не сумел стать достойным ни одного из тех великих мгновений бытия, какие уже выпадали ему на долю.