Цитаты из книги Botanika duszy

Люди которые предлагают мне «неприкрашенную правду», говорят мне не столько правду, сколько ничем неприкрытую гадость. И любой, кто предлагает вам выслушать его «откровенное» мнение, на самом деле просто хочет получить возможность сбить вас с ног.

Правда, выданная без капли доброты, вряд ли кому-то поможет, уж не мне, это точно.

Если я собираюсь раскрыться перед кем-то, я должна знать, могу ли я доверять этому человеку; я должна знать, понимает ли меня этот человек, желает ли он мне добра и успеха, а самое главное — может ли он быть честным, оставаясь добрым?

- Але чому б нашому Господу не бути ботаніком? - запитав Емброз. - Ким би, на твою думку, мало бути божество? Алма всерйоз задумалася над його запитанням. - Може, математиком, - вирішила вона. - Тим, хто пише і стирає. Множить і ділить. Бавиться з теоріями й новими розрахунками. Виправляє давні помилки. Як на мене, це було б логічніше. - Але ті математики, яких я зустрічав, Алмо, мають не надто співчутливе серце й не леліють життя. - Ну от, - сказала Алма. - Це чудово пояснило б те, чому людство страждає, а наші долі такі непередбачувані - адже Бог додає нас і віднімає, ділить і стирає.

Кроме того, идеи аболиционизма не слишком много значили для Альмы. Она всегда презирала рабство, что вполне естественно, однако у нее было так много других забот, что эта проблема грызла ее совесть отнюдь не ежедневно. Ведь Альма жила по времени мхов и попросту не смогла бы сосредоточиться на работе и ухаживать за отцом, одновременно подстраиваясь под изменчивые превратности повседневных человеческих драм. Спору нет, рабство было издревле существовавшей несправедливостью. Однако в мире было так много издревле существовавших несправедливостей: бедность, к примеру, тирания, грабеж и убийства. Совершенно невозможно было браться за исправление всех известных несправедливостей и в то же время писать авторитетные труды об американских мхах, а также управлять сложными механизмами крупного семейного предприятия. Разве это не так?

Отец Альмы не любил церковь, это верно, но частенько призывал Всевышнего, чтобы Тот проклял его врагов. Что до прочих вещей, к которым Генри не питал симпатии, их было много, и Альма все их заучила. Она знала, что отец презирает взрослых мужчин, которые заводят маленьких собачек. Он также презирал людей, которые покупают быстрых лошадей, но не умеют на них ездить. Кроме того, он не терпел лодок, на которых катаются для развлечения, землемеров, тесную обувь, французский язык, кухню и самих французов, нервных клерков, крошечные фарфоровые блюдечки, которые трескались в его руке, стихи (но не песни!), сутулые спины трусов, шлюхиных сыновей-воришек, лживые языки, звуки скрипки, армию (любую), тюльпаны («зарвавшиеся луковицы!»), голубых соек, привычку пить кофе («будь проклят этот грязный голландский обычай!») и — хоть Альма пока и не понимала значения двух этих слов — рабство и аболиционистов, причем в равной степени.