В прах

Что сразу же понравилось кожеедам в Поле-Эмиле, так это его запах. Жиры, которые (как мы помним) выделяла его персона, начали подвергаться тому, что ученый называет бутириновой ферментацией; проще говоря, принялись источать едкий запах прогорклого масла. Обеспеченные туристы платят за этот запах втридорога, отправляясь в тибетские деревни, где жилища обмазываются маслом для защиты от холода и от ультрафиолетовых лучшей. Для кожеедов Поль-Эмиль стал Тибетом.

Тепло укутанный в свою безобразность, он не чувствует себя несчастным.

У меня для тебя две новости;одна хорошая,другая плохая.
Начну с хорошей:я нашел твои очки.
А вот плохая:после того,как на них наступил.

Их позвонки как клавиши,а ребра как струны;когда он,чуть отдаляясь,смотрит на них,то видит сонаты,которыми овладевает, познавая формы,мелодические линии и богатые созвучия.

Он сам-чудо,а как же чудо может самому себе удивляться?

Трупная фригидность:это правда,даже если на нее требуется несколько часов;трупная вирильность:разве что у повешенных,чья же еще вирильность могла породить мандрагору?Трупная цивильность:менее правдоподобно.Разумеется,мертвый избегает грубых слов,непристойных жестов,но запах,в конце концов,становится более чем нескромным.

Мертвый стыдлив,сначала стыдливо понижает свою температуру;робко коченеет, пробует мельчайшие оттенки цвета фиолетовой гаммы, и смолкает, упрямо молчит перед публикой, пусть даже малочисленной, даже когда его постоянно просят что-то сказать,даже когда призывают громкими криками:"Нет!Нет!Невозможно,скажи что-нибудь,Эдуард!Скажи что-нибудь."

Сдержанность забылась,уродство осталось,но уже овеянное красотой,явить которую он даже не считал себя способным.

Его будущее ссохлось, как фрукты, которые покупают зелеными, но не съедают, поскольку они, так и не созрев, успели скукожиться.

Но часто Поль-Эмиль заходит слишком далеко. Измена сняла все барьеры: терять ему нечего, он похож на отчаявшегося человека, который идет по краю пропасти и думает, что если упадет, то покончит со своим отчаянием, а если не упадет, то увидит то, что другие никогда еще не видели. Когда он не проваливается, то открывает в исполнительстве новые пути. Когда проваливается, то ему кажется, что его провал — своеобразная месть, иначе он не может объяснить ощущаемое им парадоксальное облегчение.

К нашей жирной синей мясной мухе Calliphora vomitoria быстро присоединяется толпа родственных ей самцов и самок. И все объедаются, упиваются, совокупляются, а еще откладывают яйца. Откладывают яйца! Через неделю яйца превращаются в личинок, личинки становятся куколками, и спустя две недели (летом мы потеряли бы меньше времени) из куколок вылупятся новые падальницы. Сарай поет. Поль-Эмиль кишит.

Польза мух в том, что — уминая и пожирая трупы животных — они избавляют нас от гнилостной толщи, по которой мы бы ходили и в которую проваливались бы наши сапоги.

В компании этих мушиных личинок мы обнаружили личинок и других мух рода цветочниц, а также множество экземпляров красивых жесткокрылых трех видов костоедов, всасывающих едкую жидкость, сочащуюся из тела. Разве не очаровательно? Не тянет ли и нас присоединиться к ним, к этим предприимчивым мухам, этим красивым жесткокрылым, чтобы усесться за Поля-Эмиля и в их компании всосать едкую жидкость, сочащуюся из его останков?

Нашего Поля-Эмиля пожрут, как было принято пожирать в 1894 году: тогда все обстояло не так уж и плохо, и не думаю, что мы, современные потомки, обратимся в прах более эффективно, чем наши предки.

Итак, Поль-Эмиль приступил к стадии разложения. Он стал местом действия, где зацвела всевозможная фауна и флора, правда, в ущерб тому, что мог сохранить презентабельным в глазах общества.

Поль-Эмиль играет услышанный тогда отрывок. Для него также в этом нет никакого чуда, лишь уверенность и очевидность. Он сам — чудо, а как же чудо может самому себе удивляться?