Змеи и лестницы

Температура здесь едва дотягивала до семи-восьми градусов, но это в случае Вересня можно было считать благом: холод слегка купировал запах, идущий от полуразложившегося тела.
– Как же ты здесь работаешь? – шумно удивился Литовченко. – Тебе молоко нужно давать за вредность!
– А то, – Отто Генрихович потупился. – Согласен и на водку. Итак, что мы имеем на сегодняшний день. Мужчина, белый…
– Синий, – поправил капитан.
– Мужчина, белый, – снова забубнил Кукушкин, не обратив никакого внимания на реплику капитана.

И в душе Вересня зашевелилась ревность. Чувство не очень знакомое и потому не сразу поддающееся классификации. Зато другое чувство было ему хорошо известно.
Страх.
Уж его-то Вересень изучил вдоль и поперек. Сколько себя помнил, Боря всегда чего-то боялся. В детстве – Всадника без головы, в отрочестве – прыщей и дурных дворовых компаний. С юностью пришли опасения относительно девушек. Следователь Борис Вересень побаивался своего непосредственного начальника – старшего советника юстиции Балмасова. А также консьержек, парковщиков, метрдотелей ресторанов и продавцов в обувных магазинах, когда они обращались к нему с невинной просьбой «Могу я вам чем-нибудь помочь?». Настоящим кошмаром для Вересня была вахтерша бассейна Олимпийского резерва «Заря», куда он иногда ходил поплавать перед работой. Всякий раз она подолгу изучала Вересневский абонемент, как будто это был и не абонемент вовсе, а китайская грамота. Но придраться никак не получалось, и тогда в спину Вересня летело сакраментальное: «Ходють тут всякие… Хозяйство свое полоскать! Никакой хлорки на вас не напасешься!» Справедливости ради, робость одолевала Вересня исключительно во внеслужебное время. Но, если этого требовали интересы дела, Боря перерождался. Он становился смелым и даже бесстрашным, и ему было совершенно наплевать, кто перед ним, – консьержка или отморозок с пятью ходками за плечами.

Весь день Литовченко занимался непродуктивной (с точки зрения Бори) деятельностью: поисками в окрестностях Питера вилл и загородных домов с бассейнами. С особым упором на район вокруг Канельярве. Капитан, у которого, в отличие от интроверта-Вересня, повсюду были друзья, связался с несколькими архитектурными бюро, чтобы прояснить этот вопрос. От использования упоминавшихся в прошлый визит и широко разрекламированных капитаном гугл-мэпс пришлось отказаться: питерский климат с прохладным коротким летом не способствовал возведению открытых бассейнов. И хозяева элитной загородной недвижимости предпочитали загонять их под крышу.
– И каковы результаты? – поинтересовался Вересень.
Капитан досадливо махнул рукой.
– Ничего утешительного. Кучеряво зажил народец. Почти в каждой избушке – банька-сауна и при ней бассейн. Разной величины. Есть и совсем небольшие, но нашему утопленнику ведь много места не надо, ведь так?
– И сколько набралось… таких избушек с саунами?
– Количество стремится к бесконечности. И это, заметь, без учета городских саун с девочками по вызову.
– Ну, вряд ли девочкам по вызову может понравиться соседство с утопленником.
– Собственно, сотней бассейнов больше – сотней меньше… В нашем случае это ничего не решает.

– Крутился тут один парень этой весной. Артистку Данилову поджидал. Тоже, видать, актер.
– Откуда вы знаете?
– Ну, милый… Я в театре сорок пять лет служу. И актера по повадкам всегда узнáю.
– Это как? Повадки особенные? Специальные?
– Особенные. Актер слишком много шуму производит. На себя одеяло тянет, даже когда не на сцене. Речь поставленная. «Подает себя», как у нас говорят.
– Тот парень тоже… «подавал»?
– Все больше хамил. Потому я его и запомнила. Поначалу хотел в театр прорваться, к актрисе Даниловой. Я бы, может, его и пустила, но не люблю, когда неправильно разговаривают. Права начинают качать. Люблю людей вежливых и внимательных. Если бы ты мне просто корочки сунул – я бы с тобой и двумя словами не перемолвилась, будь ты хоть прокурор, хоть черт лысый, хоть кто.

Положительно, все русские – безумны, подумала Миша. Местное безумие выкристаллизовывается и выпадает в виде снега и ледяного дождя. Или прилетает с тополиным пухом (комиссар уже успела заметить в окрестностях множество тополей). Под воздействие этого безумия подпала и сама Миша, правда, оно было непродолжительным – ведь можно трактовать «So ein dummes Luder!» и так. А еще она подумала, что это – хорошее безумие. Не опасное для жизни, а благотворное и целебное. Оно делает людей лучше и открывает перед ними новые горизонты.

А Миша и Кот плавали в аквариуме, как две рыбки, и беззвучно перешептывались.
– Так ты говоришь по-немецки? – спросила Миша Кота.
– Поко-поко, – ответил Кот на чистом испанском и, как ни странно, полицейский комиссар Нойманн его поняла.
– Но ты – русский… И ты – кот. А коты не говорят.
– Иногда случается.
– И, кстати, я совсем не дура, – запоздало обиделась Миша.
– Хорошо бы тебе помнить об этом всегда. Чтобы не совершать глупостей.
– Невозможно не совершать глупостей.
– Но тогда это должны быть глупости, совместимые с жизнью. Кончай дурить и принимайся за работу.