Змеи и лестницы

Визит к жене Бартоша, Нике, занял не больше двадцати минут. И все это время Вересень пялился не на шикарную блондинку (хотя там было на что посмотреть), а на капитана Литовченко. Тот проявлял удивительный для его натуры стоицизм, оставаясь равнодушным к прелестям Ники. Прозрачные зеленые глаза, чистый высокий лоб; светлые волосы, что струились по плечам водопадом – словом, идеальные пропорции умело скорректированного лица помноженные на такие же идеальные пропорции тела, способны были взволновать любого. А уж Литовченко, каким его знал Вересень – и подавно. Даже странно, что с его губ не капала слюна вожделения, а слетали суховатые и вежливые вопросы. Более того, время от времени капитан скашивал глаза на Мишу, как будто ища у нее одобрения и поддержки.
Неужели, и впрямь влюбился? – подумал Вересень.

По неизвестным причинам предыдущие хозяева оставили и картину в стиле наив, расписанную яркими анилиновыми красками. Поскольку никаких выходных данных на картине не было, Вересню пришлось самому придумывать ей название. Оно получилось длинным, но точным: «Два колумбийских наркобарона с двумя своими прихихешками играют в домино поздним вечером в сельве под пристальным взглядом петуха и вентилятора». Обычно картина вела себя спокойно, но в белые ночи ее инфернальные персонажи оживали, и их голоса врывались в Вересневский сон с одним и тем же непристойным предложением: хочешь коксу?

– Здесь раньше жил Мандарин. До того, как переселиться ко мне. Устраивал концерты на всю округу…
При упоминании о дурацком парне комиссар оживилась. Наконец-то!
– У вас замечательный кот. Он очень мне помог.
– Он это умеет, да.
– А что значит – устраивать концерты?
– Ну… – Вересень смутился. – Орать белугой… В смысле – просто сильно кричать, когда чем-то недоволен. Или чего-то очень сильно не хочешь. Или, наоборот, хочешь. Или просто так, потому что настроение. Хорошее или плохое.
– Завидное качество, – Миша грустно улыбнулась. – Жаль, что люди этого не делают. Им было бы легче, да.
– Почему? Никогда не поздно начать.
– Вы думаете?
– Да. Хотите поорать?
– Не думаю, что это уместно.
– А по-моему – вполне, – сказал Вересень, и первым крикнул. – Эй!
– Эй! – эхом отозвалась Миша.
– Эй!
– Эй!
– Ага!
– Ага!
Так они перекликались целую минуту, улыбаясь друг другу. А потом Вересень врубил на полную мощь магнитолу, и в салон ворвалась старая песня Джерри Холливелл «Its Raining Man». Они подпевали ей, громко выкрикивая «Аллилуйя».

Вересень тут же попытался представить таинственного полицейского комиссара из Германии, но ничего, кроме черного мундира Мюллера (в исполнении народного артиста СССР Л. Броневого), в голову не лезло. Эх-х, плохо ты знаешь Германию, Боря! Оставались, правда, комиссар Мегрэ и комиссар Миклован, но первый был французом, а второй – и вовсе румыном. Они носили шляпы, курили трубки, мрачно смотрели на мир и на своих подчиненных: людей, не отягощенных интеллектом, а попросту – болванов. Там, где морщит лоб полицейский комиссар, рядовому следователю делать нечего, – этому учили Борю Вересня мировая литература и кинематограф. Но его собственный опыт подсказывал: раскрытие преступления – тяжелый и рутинный труд, и нужно перелопатить десятки тонн пустой породы, чтобы найти крошечный осколок истины. Одному человеку с такой задачей не справиться, только команде, знакомой с последними достижениями криминалистической науки. Ведь случай Вернера Лоденбаха – не рядовая бытовуха, которая просчитывается за несколько часов, максимум – суток. Все говорит о том, что убийство было тщательно продумано и спланировано. Его мотивы неясны, круг подозреваемых очертить невозможно, личность самого Лоденбаха до сих пор остается загадкой. Быть может, полицейский комиссар из Германии привезет ответы хотя бы на некоторые из вопросов? В таком случае его появление можно только приветствовать – несмотря на шляпу, трубку и – возможно – усы.

– А с котом? – продолжал гнуть свое Вересень. – С котом – в порядке?
– Он орет, – неожиданно заявил Додик, и из его черных иконописных глаз выкатились две чистейшие слезы.
– Кто?
– Кот. Уже сутки. Не затыкаясь. Всех с ума свел.
Вересень тотчас вспомнил гибель «Титаника» и похолодел.
– Нам уже пообещали дом сжечь. И сожгут. Я бы первый сжег. Хотя кота пристрелить проще. Кота пристрелить тоже обещали.
Теперь Вересня бросило в жар, а на лбу выступила испарина.
– Мозг есть?
– Нет, – честно признался Додик. – Тот, что был, кот вынес. Я бы сам его убил, но Рузанка с Ануш не дали. Велели ехать за тобой.
– За мной? Я-то что могу сделать? Может, ему… кошечка нужна?
– Совсем дурак? – для пущей убедительности Додик покрутил пальцем у виска. – Кошечки ему даром не нужны.
– А что же ему нужно?
– Не знаю, что нужно ему, а мне нужно, чтобы он заткнулся. Ашот хотел его проклясть до десятого колена, а заодно нас всех. Которые привели в дом чудовище.
– Проклял? – запоздало ужаснулся Вересень.
– Пока нет, Рузанка и Ануш держат оборону. Но времени мало.

Отстояв в пробке на Суворовском не меньше двадцати минут, комиссар сказала Вересню:
– Вы могли бы просто вызвать этого человека, Борис. И не терять столько времени. Не думала, что в Петербурге такой напряженный траффик.
– А во Франкфурте что, все пересели на велосипеды? Или на воздушные шары?
– Нет, но…
– И я не могу вызвать этого человека… Ганчева. Потому что заинтересован в нем гораздо больше, чем он во мне. Он не свидетель. Но случайно может знать то, что мне нужно, чтобы выстроить определенную версию. Вы ведь работаете так же, Миша.
– Да. Но эти ужасные пробки…
– Уже приехали.