Маленький друг

Гарриет с отвращением размышляла о том, что жизнь сломила всех взрослых, которых она знала, всех до единого. Их с каждым годом как будто что-то всё сильнее и сильнее сковывало, заставляя усомниться в собственных силах. Лень? Рутина? Они обмякали, переставали сопротивляться, плыли по течению. «Такова жизнь», – только это и повторяли. «Такова жизнь, Гарриет, так оно всё устроено, скоро сама поймёшь». Так вот – не собиралась Гарриет ничего понимать.

Время дало трещину.

По обеденному столу яркими лужами сусального золота разливалось солнце, отскакивали от люстры, подрагивали на потолке водянистые кружки света. Весь дом искрился, сиял огнями, будто бальная зала. Либби была обведена нестерпимым красным жаром, словно уголёк, и вместе с вечерним солнцем, которое зубцами растекалось вокруг неё, в комнату ползли тени, будто гарь.

Гарриет потом ещё вспомнит этот день, для неё он будет той самой чёткой, по-научному ясной точкой, после которой её жизнь станет невыносимой. Она и до этого не сказать чтобы была счастлива или довольна, но к разверзшейся перед ней неведомой тьме оказалась и вовсе не готова. <...> Новая жизнь – жизнь гадкая – сгущалась вокруг Гарриет в тёмном коридоре, возле телефонного столика, впрочем, это тогда она казалась Гарриет новой, но уже через несколько дней она станет привычной до ужаса.

Она как есть – глазастый тигрёнок, пока ещё маленькая – прелесть что такое, но чем дальше растёт, тем меньше там есть чему умиляться.

Эллисон везде ходила босиком. Понятно, почему Эллисон и Вини так хорошо ладили. В Вини было больше человеческого, чем кошачьего, а в Эллисон наоборот – больше кошачьего: она гуляла сама по себе, мало на кого обращала внимание, но, если ей хотелось, легко могла свернуться клубочком рядом с Гарриет.

Раз – хлопок, два раза об пол, троечки в подбросе... Стойкая железная шляпка, она не менялась с самого её детства. Нет, она так и осталась на месте, пряталась тихонько в тёмной заводи за дверью, пока остальной мир разваливался на глазах.