Цитаты из книги Щиголь

- Я думал на Украине говорят по-русски.

• Ну да. Зависит, какая часть Украины. Впрочем, не так уж они отличаются, эти два языка.

Кто-то должен строить дороги, не только целыми днями в лесу разглядывать муравьев и комаров. Это называется - цивилизация.

Вместо таблеток я повадился напиваться, но в моем случае это не работало, на опиатах я расслаблялся, становился терпимее, мог что угодно вытерпеть, мог в самых невыносимых условиях стоять часами с любезным видом, выслушивать какую угодно протухшую, утомительную и тупую хрень, не испытывая желания выйти на улицу и пустить себе пулю в лоб.

- Ну, то есть зачем искушать судьбу? Потому что, - приложив руку к сердцу, - я алкоголик. Я готов это первым признать. Пить я совсем не умею. Один стакан - слишком много, а тысячи мне не хватит. Лучшее, что я в жизни сделал, так это бросил бухать.

Вид у него, конечно, был чудной, из-за волос и вообще, но я не мог не восхититься тем, как легко и непринужденно он чувствует себя в своей шкуре.

Но страшно было смотреть, до чего он ревновал ее в школе. Он знал ее расписание наизусть и, едва звенел звонок, мчался, чтобы ее разыскать, будто боялся, что она ему изменит прямо во время какого-нибудь "делового испанского".

Борис, разрумянившись от водки, приложил руку к сердцу.

• Я люблю ее, Поттер. Честно. Она - самое настоящее, что было у меня в жизни.

• Сучка тощая! - счастливо выдохнул Борис. - Обнимешь ее, такая она костлявая, такая легенькая. Будто воздух.

"В ее обществе все оживало, она излучала колдовской театральный свет, так что смотреть на мир ее глазами означало видеть его ярче обычного" (с)

"Раз мир не идет ко мне, - бывало, говорил он, - я должен выйти к нему" (с)

"Беспокойное сердце. Мания таинственности. Эти люди понимали - как и я - задворки души, шепот и тени, деньги - тайком передать, пароли, коды, тайные сущности, подпольные радости, которые делали жизнь менее заурядной, такой, чтоб ее стоило прожить" (с)

Вот что занятно, худенький кривоногий мальчик на фото – невинный, мило улыбающийся ребенок в матросском костюмчике – был также и стариком, который, умирая, хватался за мою руку: наложились друг на друга две разные оболочки одной души.

Да как же она может жить с этим ушлепком Эвереттом? Уродские шмотки, зубы торчком, вечно испуганные глаза! Который выглядит так, будто для него зажечь вечером означает поесть бурого риса с водорослями, примостившись за стойкой в магазине с органическими продуктами?

Но они все как один бедные, несчастные люди, шведы эти! То смеются и бухают, а через секунду – мрак, ни слова.

Но хоть мне и недоставало нервного покалывания ее близости, меня утешал сам дом, само его чувство закрытости, безопасности: старые портреты и тусклый свет в коридорах, громкое тиканье часов. Я словно нанялся юнгой на борт “Марии Целесты”. Пока я бродил в стоячей тишине, сквозь лужи теней и пронзительного солнца, старые половицы поскрипывали у меня под ногами, словно палуба корабля, а шум дорожного прибоя с Шестой авеню еле слышно шуршал в ушах.

Мама часто рассказывала мне, что там, где она выросла, все – одна сплошная равнина, так все плоско, что в прериях за мили видно, как вихрь приближается – но я все никак не мог поверить в эту ширь, в это однообразное небо, такое громадное, что тебя так и давит, так и сжимает его бесконечностью.

“I asked why did you take it.” “What can I say. I am thief.”

Can't good come around sometimes through some strange back doors?

– Ты давно здесь? – спросил я его. Этот вопрос в моей новой школе все друг другу задавали, будто сроком отсидки интересовались. – Не знаю. Месяца два, может? – хотя по-английски он говорил достаточно бегло, с сильным австралийским акцентом, в его речи слышались темные, вязкие всплески чего-то еще – душок графа Дракулы или, может, агента КГБ.

Жмурясь от яркого света, зеркальных стекол, светоотражающих поверхностей, я тащился за отцом и Ксандрой через терминал, завороженный перестуком и миганием игорных автоматов и громким ревом музыки, который как-то не вязался со временем суток. Аэропорт напоминал Таймс-сквер, разросшуюся до размеров огромного торгового центра – сплошь высоченные пальмы и плазменные экраны с фейерверками, гондолами, танцовщицами, певцами и акробатами.

Неужели нормально так живо, до дрожи привязываться к незнакомцам? Вряд ли. Невозможно ведь представить, чтобы какой-то прохожий на улице вдруг вот так заинтересовался мной. Но именно поэтому я лазил тогда по домам вместе с Томом: меня завораживали совершенно незнакомые мне люди, я хотел знать, что они едят и из каких тарелок, какие фильмы смотрят и какую музыку слушают, я хотел забраться к ним под кровати, в потайные ящики их столов, в их тумбочки и карманы.