Pax

• А чувства вообще опасны, представь себе! Любовь, надежда… Да, вот именно, надежда! Опасно, видите ли! Нет уж, от чувств никуда не деться. Зверь по имени гнев живёт в каждом из нас. Можно его заставить служить нам: гнев на зло превращает его в добро, гнев на несправедливость превращает её в справедливость. Но сначала каждый должен сам разобраться, как направить свой гнев в нужное русло.
  

– И не только необходимое, гораздо больше. – Она села. – У меня есть мир.
– Потому что тут тихо?
– Нет. Потому что я ровно там, где должна быть, и делаю ровно то, что должна делать. Это – мир

Он провёл ладонью по одному из брёвен. Каково это – сделать своими руками что-то такое… цельное, от начала до конца? Валить высокие ели, смотреть, как их кроны из ясного голубого неба летят на землю, катить стволы, толкая их липкими от пахучей смолы руками, укладывать брёвна одно на другое пазом вниз – да, точно как в конструкторе, с которым Питер так любил играть в детском саду, много-много брёвнышек в картонной коробке, – и в конце получить дом .

– Так тебе надо домой или тебе надо к своему лису?
– Это одно и то же.

Пакс тоже родился с этим инстинктом недоверия, но что такое недоверие против доброты, особенно если её являют тебе щедро и постоянно?

Она распахнула глаза, снова осмотрела долину. Это — люди? Кажется, её удивила яркость их окраса.

Им не надо прятаться. На них никто не охотится. Но люди не всегда зелёные. Пакс вспомнил, как Питер иногда менял свои разноцветные оболочки по нескольку раз в день. Людей невозможно узнать по окрасу. Они могут сбросить с себя верхний слой, когда захотят.

Иногда она останавливалась — Питер скоро научился прослеживать её взгляд и всякий раз видел что-то, что было бы жалко упустить: вот иволга, такая яркая на фоне тёмного леса, что её пёрышки вспыхивают язычками пламени; вот капельки речного тумана мерцают в паутине, как алмазики; а вот розовые поганки, словно выросшие прямо из сказки.

Но разбить и сломать может каждый. Та сила, которую я уважаю, — в создании нового.

За год, проведённый на свободе, Пакс узнал, что вода всегда пахнет жизнью, которую она обтекает. Водостоки пахнут небом и листвой, которая в них нападала. Реки — мхом и серебристой форелью. Родники — корнями.

- Решительности? Это как?

• Она всегда бежит, огибает любые препятствия. Ничто ее не остановит. Будто знает: застоишься - превратишься в болото.

И мне вдруг отчаянно захотелось узнать, кто он. Откуда родом, что он любил, кто любил его. Рот у него был открыт, как будто он хотел заговорить со мной. И тогда я поняла: хоть он и мужчина, хоть и другого цвета кожи, хоть и вырос в другой стране — может быть, мы с ним были очень похожи. И это сходство гораздо важнее, чем то, в каких армиях мы служили. Двое, но не двое. Но я его убила, и уже никогда не узнать...

- Мальчик! — позвала она, когда автобус начал отползать от бордюра. — Дверь на веранде будет открыта!

Стоп, сказал он себе вдруг. Разве это не трусость? Посмотри на Пакса. Ты его бросил, ему было хуже, чем тебе. Но он же пришёл, не стал прятаться и убегать. Как будто у него всего один вопрос: Хочу ли я увидеть Питера? И один ответ: Да. И поэтому он пришёл. Без всяких там трусливых «а что, если». Ну и кто тогда Пакс — дурак? Или мудрец?

С одной стороны, теперь он знает главное: Пакс жив. И здоров, на воле ему хорошо. И можно наконец сбросить с себя груз той вины. А что касается их старой привязанности — Питер накрепко выучил урок. Только дурак может пойти завтра к реке, и снова звать Пакса, и попадать в ту же ловушку. А Питер не будет больше дураком.

Всякий раз, когда они выбирались из воды на берег, Пакс чуял, что его мальчик недавно проходил тут и что он по-прежнему здоров. И это тоже приносило утешение. А потом Пакс услышал звук.