С другой стороны, если неизвестный тяжело ранен, он мог уже умереть, и тогда мне светит обломиться все его барахло…

Здесь вы хозяин, а за городом хозяйка одна — пустыня. Как она решит, так и будет, — постарался объяснить я как можно подробней, чтобы у настырного татарина не появилось еще больше вопросов.

— Ну так что? Договорились?
— А если откажусь?
— Пойдешь куда шел, — пожал плечами Бессадулин. — Я не дурак проводника силой принуждать. Мне Сусанин не нужен, если знаешь о ком речь.
Кто такой Сусанин, я не имел ни малейшего понятия. Да и плевать. Главное в другом.

Беспрестанно кивая, я торопливо зашагал к выходу и опомнился уже на улице, когда за моей спиной сухо лязгнула дверь. В гудящей голове лишь две мысли: «Господи… что за хрень творится?» и «Во что я вляпался?»

Именно в такие моменты я в полной мере ощущал свой незавидный статус охотника-одиночки и почти бродяги. Разница между мною и, например, тем же наркошей Федькой заключалась лишь в том, что я не просил милостыни и сам добывал кусок хлеба.

Сколько раз вижу, а все не могу привыкнуть к его внешности. Чистой воды азиатское лицо с приплюснутыми скулами, смуглая кожа и неожиданно яркие синие глаза, смотрящие сквозь пряди густющей пшеничной шевелюры. Полукровка, в котором причудливо смешалась кровь обоих родителей — русского отца-сибиряка и коренной узбечки.

— Не, — поспешно отказался я, с опаской глядя на грязный пакет. — Сами свою дурь хавайте. Небось намешали туда чего ни попадя.
— Как знаешь, Битум, — философски пожал плечами Федька, проворно насыпая на ладонь щепотку насвая. — Сами делали. Табак, чуток солененькой золы саксаула, кропаль извести…
— И дурман-трава, — с насмешкой продолжил я.

По ту сторону дороги лежали бывшие дачи, теперь захваченные мутами и превращенные в их поселение. Обычному человеку туда лучше не соваться: сожрут за милую душу. К «чистым» там относятся, мягко говоря, с большой нелюбовью. И это чувство взаимно. Поэтому сидящие на горе наблюдатели нет-нет да посматривают в сторону дачного поселка. Давно ходят слухи, что внешние муты собираются наведаться в гости. И отнюдь не с дарами.

Это было второй заповедью Тимофеича — стремление к полной анонимности. Чем меньше людей и мутов знает, где я живу и чем занимаюсь, тем больше у меня шансов дожить до следующего утра.

В мои загребущие руки попало настоящее сокровище. Пусть камуфляж прострелен и испачкан в крови, я с большой выгодой легко обменяю его у барыг на такое количество продуктов и воды, что смогу неделю не покидать своей уютной берлоги! А пистолет! Ботинки! А еще неоткрытый рюкзак!!!
И вот тут, как-то рывком и сразу, ко мне пришло чувство неосознанной опасности.

К подъезду я не пошел — ищи дурака! Если раненому незнакомцу хватило ума прикрыть за собой дверь, то, может, и на установку ловушки мозгов хватит.

Еще полвека — и пустыня поглотит последние свидетельства некогда великой цивилизации.

— Битум! Братан, душа горит!
— Пожары водой и песком тушить надо! — остался я непреклонным. — Это же вино! Ты его как воду выхлебаешь и не заметишь!

— Сегодня ничего нет, — огорченно развел я руками. — Я покупать пришел, а не продавать.
— Покупать? — Брови Мурата удивленно взлетели вверх. — Вай-вай, мир перевернулся! Чтобы Битум-джим решил потратиться! Пусть будет благословен Аллах, пославший тебя ко мне!
— Кхм, — смущенно откашлялся я и неуверенно спросил: — Мурат-бей, а кофе есть?

Говорят многое. Самое частое — там живут ушедшие вниз шахтеры с семьями. Боятся радиации и пришедших зверей. Наверх выходят только ради охоты и сбора растений. К себе никого не пускают. Но я не верю россказням. Кого ни послушать, так по их словам, прямо вот везде живут, и живут неплохо. Еще одна сказка про Бункер на иной лад.