— Отставить! — Отрывистый приказ выбравшегося из грузовика Бориса пропал втуне.
Взбешенный боец ничего не желал слышать. Поняв, что ему не тягаться со мной в юркости, он дернул за ремень висящей на плече винтовки. Дернул и, нелепо взбрыкнув ногами, плашмя рухнул на песок под отрывистый треск одиночного выстрела. Из пробитого черепа плеснуло кровью, смешанной с белесыми комками чего-то студенистого. Борис убрал дымящийся пистолет обратно в кобуру и развернулся к ошарашенно застывшим людям Бессадулина.
— Если я сказал отставить — значит, отставить. Всем понятно?

— Да ладно вам, — не утерпел и влез в разговор тощий Фахри. — Разобрались же с этим делом давно. И тела нашли — почти все. Сами знаете, что произошло. Все проверили — Урода придавило, а Лику зверье порвало. Че мандражируете-то?
— Ты в разговор поперек старших не лезь, — отрезал узбек. — Зелен еще. А тела… тела нашли. Все правильно: Урод с подельниками под завал попал, а Лику и пару ее подружек-оторв зверье порвало. Лику по кускам собирали. Это мы и без тебя знаем. Татарин тут не при делах, и на все воля Аллаха. Только Пахану этого не объяснить… Мне тут шепнули, что могилку дочери Пахан прямо во внутреннем дворе красного здания обустроил и каждый день туда ходит. Стоит над холмиком и шепчет что-то, то и дело рукоять пистолета щупая… м-да-а…

Один из живущих на окраине бродяг успел быстрее всех. Натянув на лицо жалостливое выражение, он сунулся к юрте. Видать, рассчитывал пообщаться с хозяевами — вдруг да обломится от их щедрот глоток воды или кусок мяса. Сунулся и умер, не дойдя до Черной Юрты пяти шагов. Умер быстро, но страшно и непонятно. На очередном шаге вдруг задергался как сумасшедший, с диким воем схватился за внезапно увязшие в песке ноги. Затем крик перешел в хриплое бульканье, вверх рванул фонтан взметнувшейся пыли, и бродяга провалился в бархан с головой. Даже зыбучие пески не забирают свою жертву с такой молниеносностью.

— Это проблема?
На краю полузасыпанной асфальтовой дороги стояла черная юрта, до нас доносился звук хлопающей на ветру материи — входной полог не был завязан и полоскался от порывов воздуха.
— Ага, она самая, — кивнул я, крутя головой по сторонам и уделяя особое внимание тихо шуршащему песку под ногами.
— Че? Вот из-за этой долбаной палатки ты заставил нас тормознуть? — вскинулся Олег, отлипая от грузовика и втыкая в меня злой взгляд.
— Это не палатка, — просипел подоспевший к нам от второй машины Косой Ильяс. — Это Черная Юрта.

Над входом висела старательно подкрашенная вывеска с надписью «НЕПТУН», по ее бокам высились фигуры — какого-то бородатого мужика с хвостом вместо ног и такой же хвостатой девки. Чуть ниже непонятной вывески кто-то старательной рукой вывел синей краской «Баня, душ, кафе, девушка!» на двух языках сразу — узбекском и русском. В принципе все правильно — в бывшем спортивно-плавательном центре находились городские бани с горячей водой и прочие недешевые удовольствия. Сам я там никогда не был: не по моим средствам в такие места хаживать. Да и зачем? Мылся я регулярно, и чтобы очистить тело от пота и налипшей грязи, мне хватало пяти горстей чистого песка и двух кружек воды. Как говаривал Тимофеич, «дешево и сердито».

— Кофе! — словно ужаленный, подскочил Палыч. — Что же ты молчишь! Мишка! Ми-иш-шка! Куда запропастился?
Видя такой энтузиазм, я только хмыкнул: Палыч обожал кофе. Тащился и перся от него, как тащится наркоман от порции дурман-травы. Кофе черный, кофе с молоком, кофе с солью и перцем… дядя Андрей знал уйму рецептов, всегда выискивал новые и бережно записывал их в отдельную тетрадку. Собирал разноцветные кофейные банки с этикетками, где красовались названия давно канувших в лету компаний. Будь его воля, он пил бы кофе беспрестанно, да только стоил он недешево и поэтому применить рецепты на практике удавалось редко — как-никак у Палыча семья. Жена и две дочки на выданье.

Не успел открыть рот для предупреждающего крика, как в люк пулеметного гнезда, крутясь, влетела бутылка с зажженным куском тряпки в горлышке. Выпустив из рук ремни, я ринулся вперед и подхватил бутылку в нескольких сантиметрах от пола, не дав ей разбиться. Подхватил и, не медля ни секунды, бросился к ведущему на крышу люку и метнул бутылку обратно, молясь, чтобы она не задела железного края и не разбилась, оросив нас огненным дождем. Пронесло. Бутылка под крутым углом усвистала вверх, а я поспешно захлопнул металлический люк и шлепнулся обратно на скамью. Только сейчас я сделал первый вдох с того момента, как увидел влетевший в кузов коктейль Молотова. Обвел взглядом сидящих вдоль стен салона и напряженно пялящихся на меня русских и неохотно заорал, перекрикивая какофонию окружающего нас шума:
— Извините. Я последний заходил, забыл люк закрыть. Моя вина, не подумал.
— А… ага, — наконец кивнул Виктор. — Б… бывает…

— Это пустыня. Не вздумай смеяться над ней. И шути с оглядкой, Виктор. Иначе когда намертво заглохнет ваша железная кибитка, когда она утонет в зыбучих песках, когда вы останетесь стоять на раскаленном гребне бархана и вглядываться в дрожащий горизонт — вот тогда ты пожалеешь обо всех смешках и шутках.
— Да ты поэт, Битум.
— Нет. Я не поэт. Просто живу в песках. Здесь правят не люди. Когда на город налетает песчаная буря — и Татарин, и Пахан тихонько сидят в укрытиях и ждут, когда все закончится. Здесь она хозяйка, пустыня. И кто знает, что она решит сегодня. Бывало, что совсем не знающие песков люди блуждали неделю, а затем внезапно выходили к городу или кишлаку. Бывало и наоборот — опытнейшие охотники отправлялись по сотню раз хоженному пути и погибали через двести шагов от укуса крохотного паучка. Поэтому, Виктор, не смейся. Иначе пустыня поймает твой веселый смех, наполнит его сухим песком и вобьет его тебе обратно в глотку. Ты услышал меня?
— Я услышал тебя, — кивнул чужак, и на этот раз в его голосе не слышалось и намека на веселье.

— Ее опору носит ветер, — произнес я неосознанно. Слишком уж глубоко проняло меня зрелище бездны.
— Что? Опору?
— Старушка одна безумная рассказывает постоянно одну и ту же сказку. Она вроде предсказательницы, пророчащей изо дня в день одно и то же, одно и то же, — ответил я Инге, откинув прочь обычную немногословность. — Она говорит, что в Яме действительно живет ужасное чудовище. Но не обитает, а сидит там вынужденно — лишь потому, что из-за слишком высоких стен не может выбраться наружу, а само оно такое большое, что по спиральной дороге ему не подняться. Оно в ловушке, в тюрьме. Но с годами тварь становится все больше. А песок сыплется и сыплется в Яму. Сейчас люди, мол, живут в одном месте, чудовище — в другом, они далеко друг от друга. Но вечно так продолжаться не будет.

— Да ладно вам, дядя Андрей. Здесь тоже жить можно. А там что сейчас творится — одному аллаху ведомо.
— Это да, — вздохнул Палыч. — Нас-то война, считай, стороной обошла, а вот Россия у многих поперек горла стояла. Боюсь и думать, что там от моей родной деревни осталось, — она от Москвы в двухстах километрах всего была. Наверняка одно пепелище выжженное и чернеет… Вот как после этого в судьбу не верить? А? Я же аккурат за год до начала кошмара ядерного на родину возвращаться собирался. По переселению. Уже и контейнер приготовили, и объявление о продаже квартиры напечатали… ан не судьба, значит…

Недовольно оторвавшись от обеда, я поднял голову и увидел Саху Сказочника — местного бродяжку, неотлучно крутящегося на толкучке и здесь же живущего. Изборожденное глубокими морщинами лицо, редкие седые волосы, выбивающиеся из-под засаленной кепки, и бесформенное одеяние, усеянное разноцветными заплатками. Я знал Саху всю жизнь, и за прошедшие годы его облик ничуть не изменился. Разве что на одежке добавилось заплат и появилась суковатая палка-трость. Никто не знал, сколько ему лет, какой он национальности. Саха свободно разговаривал на русском, узбекском, казахском и, по слухам, даже китайском языках. Причем без малейшего акцента. Знал уйму историй, сказок, всегда обладал какой-либо информацией и был готов поделиться ею за небольшую подачку.

А пока в зале одна официантка, пикантно нагнувшаяся, чтобы поправить бахрому на скатертях. Проходя мимо, Саид мимоходом шлепнул ее по оттопыренному заду и пошел себе дальше. Официантка — симпатичная, между прочим, — смущенно взвизгнула и сделала вид, что увидела нас только сейчас. Ага… так я и поверил. Еще одна, кто безуспешно пытается охмурить убежденного холостяка Саида. Осмелься я вот эдак игриво шлепнуть ее по попке — шум поднялся бы неимоверный: лапают, насилуют, вонючий бродяга, мут-недоносок и прочие оскорбления. Я не из тех, кому разрешены подобные вольности.