Цитаты из книги Bluebeard

Женщина ни за что не признает себя виноватой. Чем бы она себе ни повредила, она не успокоится, пока не найдет мужчину, на которого можно все свалить. И обязательно, что ни скажи, примет на свой счет. Вовсе к ней не обращаешься, даже не знаешь, что она в комнате, а все равно она считает, что ты ее непременно хочешь задеть. Постоянно вбивают себе в голову, что им лучше тебя известно, как тебе поступить. Гнать их надо подальше, а то все перепортят! У них свои дела, у нас свои. Только мы же никогда не вмешиваемся в их дела, а они вечно суют нос в наши! Никогда не имей дело с женщиной, которая предпочла бы быть мужчиной. Такая никогда не будет делать то, что положено делать женщине, а значит, ты погрязнешь во всех делах, и мужских и женских.

- Самое немыслимое, что можно сделать с полотном, вы, значит, и сделали, - сказала она. - Итак, американцы берут на себя смелость написать: "конец". - Думаю, мы не к этому стремимся, - сказал я. - И напрасно. После всего, что перенесли женщины, дети и вообще все беззащитное на этой планете по вине мужчин, самое время, чтобы не только картины, но и музыка, скульптура, стихи, романы и все, созданное мужчинами, говорило одно-единственное: мы слишком ужасны, чтобы обитать на этой чудесной земле. Признаем. Сдаемся. Конец.

- Я ведь никогда не излагал тебе свою теорию? - сказал он. - Нет. Он постучал по виску кончиками пальцев. - Потому что держу ее запертой все эти годы в своем картофельном амбаре, - сказал он. - Не ты один, старина Рабо, припрятал лучшее напоследок. - А что тебе известно о картофельном амбаре? - спросил я. - Ничего, честное слово, ничего. Но, уж конечно, если старик крепко-накрепко что-то запирает, значит, припрятал лучшее напоследок, разве нет? Выходит, молекула понимает молекулу. - В моем амбаре не самое лучшее и не самое худшее припрятано, хотя лучшее у меня, сами понимаете, не обязательно хорошее, а уж худшее - хуже не бывает, - сказал я. - Хочешь знать, что там? - Конечно, если расскажешь. - Самое бессодержательное и все-таки самое исчерпывающее человеческое послание, - сказал я. - Какое? - До свидания, - ответил я.

Мы не стали друзьями. Он перелистывал мои работы и приговаривал - слава Богу, тихо, так что ученики в студии не слышали: - О, Боже, милый ты мой! Бедный мальчик, кто же это так тебя изуродовал? Может, ты сам? Я в конце концов спросил его, в чем дело. - Не уверен, - ответил он, - смогу ли я это выразить словами. - Ему, видно, и правда трудно было выразить свою мысль. - Прозвучит очень странно, - наконец выговорил он, - но если говорить о технике, ты все умеешь, буквально все. Понимаешь, к чему это я? - Нет. - Да и я не совсем. - Он сморщился. - Я вот что думаю: для большого художника очень важно, даже совершенно необходимо как- то примириться с тем, что на полотне он может невсе_, и суметь найти свои средства выражения. Мне кажется, нас привлекает в серьезной живописи тот дефект, который можно назвать "личностью", а можно даже - "болью". - Понимаю, - сказал я. Он успокоился. - Кажется, и я тоже. Никогда раньше не мог это сформулировать. Интересно, а? - Но все-таки принимаете вы меня в студию или нет? - Нет, не принимаю, - ответил он. - Это было бы нечестно и с твоей, и с моей стороны. Я взбесился. - Вы отказываете мне по причине какой-то заумной теории, которую только что придумали. - О нет, нет, - возразил он. - Это я решил еще до всякой теории. - Тогда по какой же причине? - настаивал я. - По той, что мне достаточно было первой же работы из твоей папки. Я сразу понял: холодный он человек. И я спросил себя, как теперь спрашиваю тебя: зачем учить языку живописи того, у кого нет настоятельной потребности что-то сказать?

- Хотя знаете, какую картину хотела бы я увидеть теперь, после нашего разговора на берегу? - Какую? - спросил я, приподняв брови и снова подмигнув Шлезингеру. - Чтобы на ней внизу были земля и трава. - Коричневое с зеленым? - предположил я. - Прекрасно, - сказала она. - А вверху небо. - Голубое, - уточняю. - Может, и с облаками, - сказала она. - Легко дорисовать, - сказал я. - А на земле, под небом... - Утка? - перебил я. - Или шарманщик с обезьянкой? Или там матрос с барышней на садовой скамейке? - Не утка, и никакой не шарманщик с обезьянкой, и не матрос с барышней, - сказала она. - На земле масса трупов пораскидано в самых разных позах. Прямо перед нами прелестное лицо девушки лет так шестнадцати-семнадцати. Она придавлена трупом убитого мужчины, но жива и уставилась в открытый рот мертвой старухи, лицо которой совсем рядом, в нескольких дюймах. А их этого беззубого рта вываливаются бриллианты, изумруды и рубины.