Самотність простих чисел

Ksana_Smile7 октября 2012 г.

— Ладно, перестань, — попросил он. — Я всегда глупым выгляжу на фотографиях.
— Ты всегда выглядишь глупым.

14

621

Ksana_Smile8 октября 2012 г.

...ниже шла подпись: «Мама, папа», но почерк был папин.

13

592

TraFFareta2 февраля 2010 г.

Соледад знала, что Аличе выбрасывает еду. Поначалу, замечая, что та оставляет ее на тарелке, она говорила:

• Доешь, мой ангелочек, ведь у меня на родине дети умирают от голода.

Аличе это не нравилось. Однажды вечером, здорово разозлившись, она посмотрела ей прямо в глаза и в

• Даже если я начну наедаться до колик в животе, дети в твоей стране все равно не перестанут умирать от голода!

  Эрнесто предложил ей зонт и намочил голову и пальто, желая получше укрыть ее.

  Задыхаясь от волнения, он решил еще раз пройти по комнатам.

там.

Всякий раз, когда она слышала щелчок затвора и тихий шорох прокручиваемой пленки, в памяти всплывало, как в детстве она ловила саранчу в саду возле дома в горах, стараясь захлопнуть ее в ладошки. Ей казалось, что при съемке происходит то же самое, только теперь она ловит не саранчу, а время и пришпиливает его на целлулоидную пленку - в тот краткий миг, когда оно совершает скачок к следующему мгновению.

- Так значит, ты фотограф? - спросил он, просто, чтоб

• Да, - ответила Аличе и сразу пожалела об этом. Если подумать, пока что она была просто девушкой, которая недоучилась в университете и бродит по улицам, снимая что придется. Вряд ли этого достаточно, чтобы называться фотографом, но... где вообще та точная грань между быть кем-то и не быть.
• Более или менее, - закусив губу, добавила она.

  Впервые Маттиа устыдился, что в свои двадцать два года еще не имеет водительских прав. У него была такая возможность - получить права, но он отказался, потому что хотел как можно дальше держаться от всего, что составляет обычную, повседневную жизнь, когда жуют попкорн в кинозале, сидят на спинке скамейки, пренебрегают родительским «комендантским часом», футболят смятые алюминиевые банки или обнажаются перед девушкой. Он подумал, что если бы вел себя, как все, то был бы другим человеком. И решил как можно скорее получить права. Он сделает это для нее, чтобы ездить с ней на прогулку. Он боялся признаться себе в этом, но рядом с Аличе ему казалось, что очень даже стоило бы уметь делать все те нормальные вещи, какие делают все нормальные люди.

- Идем отсюда. Пожалуйста, - повторил Маттиа. Он не просил. Скорее, выглядел сосредоточенным и расстроен

• Иногда я просто не понимаю...
• Я оставил там свою сестру-двойняшку, - прервал он ее ровным, почти беззвучным голосом. Поднял руку, указывая пальцем на деревья в парке, да так и не опустил, словно забыл о ней.
• Двойняшка? Что ты такое говоришь... У тебя нет никакой сестры-двойняшки...

• Она была моей точной копией. Мы полные близнецы, - сказал он.

Зато он знал, как достичь цели, поэтому внимательно следил за настроением Аличе, относясь к нему с уважением, несколько даже педантично. Если Аличе молчала в ответ на его «Как дела?» - он никогда не повторял вопрос дважды. Он мог поинтересоваться ее снимками, или говорил о состоянии ее матери, или заполнял паузы рассказами о том, как провел день, или пересказывал анекдоты, услышанные от коллег.

<...> в тот день Аличе была явно не в себе - похоже, она сильно волновалась, это выдавали ее сплетенные пальцы и беспокойный взгляд, избегавший встречи с его глазами.

- Хотелось бы мне иметь такую голову, как у тебя, - продолжал Пьетро. - Но в математике я никогда ничего не понимал. Это не для меня. Для некоторых вещей нужны особые мозги.
Маттиа подумал, что нет ни малейшей радости иметь такую голову, как у него, и что он охотно отвинтил бы ее и заменил другой - хоть коробкой от печенья, лишь бы пустой и легкой. Он мог бы ответить, что сознавать себя каким-то особенным - это значит оказаться в худшей из клеток, какую только человек может создать для себя, но решил промолчать. Он вспомнил, как однажды учительница посадила его на середине класса и собрала вокруг всех учеников - посмотреть на него, как на редкое животное. Все эти годы он, в

• Это мама прислала тебя? - спросил он отца.

Он не обиделся на Маттиа за ту историю с защитой диплома. Он научился уважать пропасть, какой тот окружил себя. В школе он попробовал перепрыгнуть ее и рухнул вниз. Теперь он довольствовался тем, что сидел,

• Ну что, вопросы тебе задать наводящие или как? - спросил Денис. - Давай буду...
• Мне предложили работу за границей, - выпалил Маттиа. - В университете. В очень хорошем университете.
• Вау, - спокойно ответил Денис, нисколько не удивившись. - Неплохо. Поедешь?
• Не знаю. А нужно?

• Ты спрашиваешь меня, бросившего университет? Я ехал бы не раздумывая. Изменить обстановку всегда полезно. - Он хотел было добавить: «К тому же что тебя держит тут?» - но промолчал.
• Дело в том, что недавно случилась одна вещь, - нерешительно заговорил Маттиа. - В тот день, когда была защита диплома.
• Ммм...
• Там была Аличе и...
• Ну и?

• Короче, мы поцеловались, - произнес он наконец.

• Аллилуйя, - заметил он, стараясь выглядеть довольным. - Значит, поцеловались.
• Да.

• И ты, выходит, не знаешь, что делать, - с трудом произнес Денис.
• Да.
• Но вы с ней, как бы это сказать...
• Не знаю. Я больше не видел ее.
• А...

• Но цифры есть всюду, - сказал Денис. - И везде одни и те же, не так ли?
• Да.
• Аличе, однако, только тут.
• Да.
• Тогда ты все уже решил.

В какой-то краткий миг он понадеялся, что эластичная ткань Вселенной у него под ногами порвется, и он полетит в бездну.

Альберто приблизился. Он не прерывал его, пока тот не закончил объяснение, потому что знал: Маттиа говорит мало, но когда говорит, стоит помолчать и послушать.

Она не любила его, но его любви хватало на обоих.

Они сидели на заднем сиденье, но не рядом, а каждый на своей стороне у окна. Маттиа смотрел, как мелькают сегменты цифр на счетчике. Надя думала о смехотворном пространстве, разделявшем их. На самом деле пространство было гораздо большее, и она искала в себе мужество заполнить его собою. До ее дома оставалось всего два квартала, время летело так же быстро, как и дорога под колесами. Вместе с ним таяли и возможности, какие еще оставались в ее неполные тридцать пять лет. В минувшем году, с тех пор как она порвала с Мартином, она стала ощущать, насколько чужда ей эта холодная страна. И все же она не решалась уехать отсюда, потому что теперь уже зависела от этого места, привязалась к нему с тем упрямством, с каким обычно привязываются к вещам, причиняющим боль.

Странно, но с тех пор, как Фабио вошел в ее жизнь, отец стал заботливее относиться к ней. Он никогда больше не говорил о себе, предпочитая, чтобы она сама рассказывала ему, Как живет. Иногда ей казалось, он и не слушает ее, вернее, слушает, но не вдумывается в слова - просто радуется ее голосу.

Маттиа... Вот о нем она думала часто. Опять. Это была как бы еще одна ее болезнь, от которой, по правде говоря, она и не хотела излечиваться.

Возможно, были и другие случаи, но она о них не помнила, потому что любовь того, кого мы не любим, остается на поверхности и быстро испаряется.

<...> трое незнакомых людей, притворяющихся, будто у них есть что-то общее...

Маттиа с грустью подумал: только это и осталось - вся родительская любовь теперь выражается лишь в мелких заботах, в простых вопросах, какие повторяются по телефону каждую среду. Не забывает ли поесть, не холодно ли, не жарко, не устает ли, не нужны ли деньги - вот что их интересует. Все остальное спрессовалось в окаменевшую массу так и не случившихся разговоров, так и не произнесенных извинений, поступков, которые уже не исправить, воспоминаний, которые навсегда останутся неизменными...

Аличе без конца рисовала себе, как они с Маттиа встретятся, - меняла обстоятельства будущего свидания, представляла его по-всякому. И так много думала о нем, что в конце концов ей стало казаться,

• Нет.
• Почему...
• Оставь, пожалуйста, - прервала его Аличе.