Вот пришел великан. Убиты под Москвой

Небольшая повесть погружает читателей в атмосферу отчаяния, ощущения бессмысленности происходящего, ненужных смертей и отсутствия здравого военного руководства. Поначалу, приступая к данной книге, я полагала, что речь пойдет про подольских курсантов, тех, кто отчаянно дрался, задерживая врага, и чью трагичную гибель никак не назовешь напрасной. Но тут писатель пишет о совсем иных курсантах, которым не повезло оказаться под началом неудачного, неопытного и слабохарактерного командира, так что они действительно оказались лишь «мясом», которое бросили закрывать брешь, по факту ничего не изменив в расстановке сил и зря сложив свои головы.

У автора отлично получилось нагнетать это ощущение безнадежности, растерянности, чувства, что «все зря, никого мы не спасем и сами погибнем бесславно», так что произведение вышло очень «пораженческим».

При этом особо не успеваешь привязаться к героям, по моим ощущениям, текст весьма «холодный», безжизненный и сумбурный. Я начинала слушать его в аудиоформате, но доступная в сети версия выполнена совсем неудачно, чтец озвучивает текст очень непрофессионально, неправильно расставляя ударения в словах (словно русский для него неродной), так что, несмотря на трагические события сюжета, испытываешь лишь раздражение. Но и переход на электронную версию не сильно мне помог, перечитывая повесть с начала, я по-прежнему испытывала некую досаду оттого, что никак не могу понять, что происходит, кто куда идет, что это за чуждые герои, о которых автор не стремится рассказать, поэтому-то они и выглядят некой серой массой.

После завершения книги я даже стала искать объяснения от профессионалов, что вообще хотел сказать писатель, как воспринимать написанное, что надо читать между строк. К чему была эта странная встреча с наглыми НКВДшниками, то ли прохлаждающимися в поле, то ли прячущимися от реальных боев (и почему у капитана даже не возникло мысли, что это вражеские диверсанты, или это современный читатель привык везде видеть шпионов?) К чему было нападение на немцев, если потом капитан опустил руки и решил самоустраниться? И многие другие вопросы, которые возникают по мере чтения, но, к сожалению, толком объяснения я так и не нашла, возможно, тут скорее надо чувствовать, а не размышлять.

Подводя итог, я не могу рекомендовать данное произведение, хотя и не жалею, что его прочла. Ведь война состоит и из таких моментов поражения, растерянности, паники и неудачного руководства. Думаю, что в прошлом было достаточно примеров бегства высших военных чинов, когда пряталась своя форма, а генерал мог переодеться в рядового, ситуаций, когда из-за горе- начальников бойцы оказывались без направляющего руководства, погибали при паническом отступлении или же бестолково бросались своими командирами прямо в пекло.

Эта книга показывает одну из множества граней войны (хотя автор, видимо, скованный некими рамками, все же пытался и тут несколько «героизировать» своего главного персонажа), поэтому горечь поражения и переживание о погибших тут вполне органичны.

Существует такой, набивший оскомину штамп про советское искусство и в частности про советскую литературу. Что существовало такое советское искусство, в котором все, что касается Великой Отечественной войны, было приглажено, все неприятные и неудобные моменты для советской власти скрыты, но при этом все рисовалось либо в черном, либо в белом цвете. И не было полутонов.
Ерунда полная. Книга К. Воробьева ярчайший пример честного откровенного рассказа о войне. Самый тяжелый период Великой Отечественной: осень 1941 года. Фашисты под Москвой. Красная Армия отступает. Кажется еще немного и столицу отдадим врагу. Рота кремлевских курсантов 240 человек в новеньком обмундировании выдвигается на фронт. Эти молодые ребята должны были стать лучшими командирами Красной армии. При поступлении они отобраны партийной приемной комиссией с особой тщательностью на предмет верности коммунистическим идеалам, даже роста были все одного 183 см. Курсанты брошены на оборону Москвы, любой ценой надо остановить фашиста.
Впереди у них тяжелейшие бои, разочарования и гибель многих. Автор правдиво показывает, как неудачные первые бои закаляют выживших, делают из них настоящих бойцов.
Похожий сюжет у Н. Михалкова в фильме «Утомленные солнцем. Предстояние». Режиссер показывает, как бестолково гибнут не обстрелянные, мало что умеющие курсанты. Насколько помнится фильм, в нем все беспросветно.

Однако это не вся правда или не правда. Исторический факт, что полк кремлевских курсантов (Московское высшее военное командное училище имени Верховного Совета РСФСР), заняв оборону на Волоколамском направлении у р. Ламы, сумел наладить хорошие оборонительные линии по всем правилам военной науки и практики, приобретенной Красной Армией в боях. После Ламы наши военачальники стали говорить, что мы научились обороняться. За два месяца своего существования полк проявил чудеса стойкости и храбрости.
Правда только в том, что многие погибли…
В селе Ярополец, где находилась первая линия обороны курсантского полка, установлен памятник. Там похоронено 815 человек, из них безымянными по сей день остаются 574:


Господи, какое счастье, что у нас были (есть) такие предки!

Вторая книга Константина Воробьёва из мной прочитанных (после "Это мы, Господи), и показавшаяся мне ещё более серой. Откровенно говоря, побаиваюсь немного это писать, потому что могут меня закидать тухлыми яйцами и гнилыми помидорами с криками "как можешь ты, скотина, писать подобные реплики про такую тему, как война, да ещё и про эпизод, когда враг почти в столицу вошёл".

Но могу. И пишу. Слишком документально получилось. Слишком по-журналистски, а не литературно. И повествование рваное, и персонажи нечёткие.

Да простят меня его поклонники.

Озарение мира исходит из нас самих, от нашего внутреннего светильника.

Да, это повесть фронтовика Константина Воробьёва.
Нет, она не про войну.
Совсем неожиданно она про любовь. Про неприкаянные сердца, которые держатся друг за друга в болоте пошлости и благополучного равнодушия. Про двух взрослых детей, укравших у судьбы свой сиротский кусочек счастья.

И когда дети после школы прибежали в сад, они увидели, что Великан
лежит мертвый под деревом, а дерево сплошь зацвело белым цветом.
Уайльд

Я так и не поняла, почему «Воробьева называют русским Хемингуэем» — не фигурирование ли Хэма в тексте натолкнуло издателей на такую шляпу в аннотации; но мы-то с вами догадываемся, что упоминание Ильфом и Петровым, скажем, Арцыбашева еще не дает повод для признания их с ним тождественности. «Вот пришел великан» — это очень хорошая «журнальная» повесть — в этом определении нет ничего уничижительного, просто стиль, или, скорее, тон её не совсем привычен для книг в твёрдых обложках. Трогательная автоирония, попытки укусить себя побольнее — не затем, чтобы очнуться, а чтобы не дать зажить старым, нужным шрамам. Как говорится, enough to make a grown man cry, усугубляемое тем, что понимаешь — автор мог преподнести это традиционнее, трагичнее, литературнее, преподнести Историю Любви™ вместо «любовной истории», но не хотел.

Тот, кто считает, будто шутка при обращении к каким-то крайне печальным для того, кто шутит, событиям прошлого — способ самозащиты, может и не оценить «Великана», тихий юмор которого — еще один инструмент для скарификации. Сейчас, когда опасные первые часы после прочтения прошли, мне трудно сказать, почему такой ужас вызвала у меня простая, ностальгическая история. Но — факт — сила воздействия примерно равна той, что обрушилась после первого знакомства с филатовским «По мотивам Аттилы Йожефа». Да-да, «моя же боль сильней означенной любой, / её одной на всех довольно».

"Вот пришел великан. Большой, большой великан. Такой смешной, смешной. Вот пришел он и упал..."

Книга попала ко мне в руки с изрядной долей случайности; чем она мне понравилась, сходу даже затрудняюсь сформулировать. Приведу цитату, чтобы обозначить сюжетную историю:

- Слушай, Антон,- не шевелясь, слабо позвала Ирена, и я решил было, что это она во сне.- Тебе никогда не казалось, что у нас самая обыкновенная и банальная...- Она запнулась, потому что не хотела произнести ни слово "связь", ни "интрижка".

• Любовная история, что ли? - подсказал я.
• Да. Изрядно замызганная в современной литературе. Знаешь, этот извечный, надоевший всем треугольник!

• Как у Толстого и Флобера,- объяснил я.- Они ведь тоже писали о треугольниках.

Итак, это роман о любви между начинающим писателем и замужней женщиной, обычная, казалось бы любовная история. Но всё-таки нет. Во первых, учтите, что всё это происходит в социалистическом контексте, а, как известно, в СССР секса не было; во-вторых, следует отметить своеобразную манеру изложения автора, по стилистике местами отдалённо схожая с Лу, например, а с другой стороны можно при желании отыскать резонансы с Довлатовым, Венедиктом Ерофеевым, и даже с Джеком Лондоном. Лично мне то, как пишет автор, очень понравилось само по себе: простые описания, как человек совершает обыденные поступки, как он проживает свою жизнь день за днём: по-моему это и есть настоящее мастерство. Легче простого написать о чём-нибудь необычном (хотя и тут некоторые умудряются наколбасить так, что читать невозможно) , другое дело просто описать процесс хождения в магазин или случай в подворотне, так, чтоб проняло. То же касается и любовной линии: здесь обошлось без соплей и лишних сантиментов. В общем, Воробьёв неплох, и я его респектую. Тем не менее, это не более чем история из жизни отдельно взятых людей, может быть, не самая захватывающая.

Повесть, как вспоминает жена Воробьева, получила довольно забавный отклик. Простые читатели приняли описанное в ней за правду, и узнавая, что у Воробьева есть супруга, радовались: слава Богу, нашел себе порядочную женщину, а не этому шалавку из-за редакторского стола. Даже те, кому книга понравилась, видели в ней рассказ о растоптанной ханжеством и морально-партийными обстоятельствами любви.
Что ж, влечение с увлечением в повести имеется.
Он встретил ее. Свободный альбатрос. Она замужем. Сходство судеб, характеров – непреодолимое притяжение. И классика - «Но я другому отдана…», хотя о верности вопрос уже не стоит: времена изменились, XX век на дворе.
Сам писатель имел, однако, цели иные, как следует из его собственных записей: «Провести мысль о том, что старики губят дело. Что они никогда не справлялись со временем, отставали от него, и, чтобы удержаться, тянут время назад».
Увы, эта мысль, оказалась в повести неочевидна (о «стариках» там все же маловато), как обрисованной не вполне до конца оказалась и другая: «Философская неграмотность героев, безмыслие, ограниченность, по воле авторов, их духовного закутка. Чеховский учитель гимназии Беликов по сравнению с ними титан мысли, дерзатель, Прометей!»
Впрочем, это не значит, что всего указанного выше в повести нет. Просто оно оказалось основательно заслонено историей Антона Кержуна и Лозинской. Так бывает. Особенно тогда, когда читатель смотрит на книгу по-детски, и сладкую оболочку горькой пилюли воспринимает как самое оно, как лекарство, суть.
Если «история любовная» очевидна, то проигрыш титану и Прометею Беликову проявляется в первую очередь в литературной линии текста. Тут у нас любимое – издательская кухня (интересные факты: за публикацию повести в «толстяке» тогда платили 1648 рублей!). Правда, 1967-1968 года образца. И издательство нецентральное, местное, отдел изящной словесности.
Однако ж в нравах мало что изменилось. Конечно, «Степь широкая» - нынче уже неактуально. Но на смену ей пришли «Тоболы» да «Ненастья», «Обители» да «Лавры» с «Дитями моими». Эпика целины географической сменилась историческими, перспективно пахотными землями. Роман о нефтяниках с легкостью замещается романом о геях, которого ждут в «Эксмо». А фигуры типа Хохолкова с бездарными рассказами – клиентура неувядающая. Разве наш Дениска в сравнении с ним плох?
Верно и другое. Вместо храма-мастерской по пошиву литературы, все также присутственное место для Верванн. И тот же слоган про социально ответственную прозу с перспективами под стать какому-нибудь «Счастью» давних времен – быть списанными с библиотечных фондов за ненадобностью и пойти на растопку для личных нужд в будущем.
В общем-то Воробьев прав: тут повесть о старом и новом, о том, как первое загрызало второе свободно и безболезненно – в любви и творчестве. «Куда летят альбатросы»? (Это повесть главного героя). Да по эротическому адресу. Бессюжетно, сентиментально, «она, знаете, не подойдет нам». Хотя вроде, как и сейчас, поджимает, надо современное – следует колебаться вместе с линией партии. Но, кончается тяга к современному как всегда: «Можете забрать… завтра или когда там».
Хотя не все так прямолинейно.
И здесь надо сказать о мастерстве Воробьева-писателя.
То, что основное не сразу заметно – не недостаток, а достоинство. Так в жизни, главное на глубине, не разглядишь сразу, надо копать.
Что тут в повести плавает поверху, кроме «любви»? Во-первых, сам герой, ведущий рассказ.
Хлюст, хлыщ, подхэмингуэевец. Отвратный тип. Тот самый случай, когда любить придется черненьким. Другой молодежи у нас нет.
Много деталей. Из них Воробьев выстраивает образ «нового человека». И тут следует оговориться. Антон – воплощение свободы (за спиной - море), совсем не идеален. Отношения с Лозинской его не красят, сколько бы лирической патоки 60-х там не было бы налито. Влечение. Дело молодое, это я понимаю. Но, если подумать, что такого хорошего и поэтичного в нарушении закона о браке и семье в процессе лежки в сарае с замужней женщиной? Разве ж это свобода? Пошлость это, да и Лозинская сама это ощущает. Интрижка, связь.
Отношения Антона и Лозинской носят откровенно болезненный характер. Другого и быть не может. Причина не в бытовой стороне, и не в ушах и недреманных оках морально-озабоченных товарищей, в более глубинных моментах. Отношения у них, прямо скажем, бестолковые. Подростковая любовь в 30 лет. Бег в лесную пустошь от цивилизации подальше. Будь помоложе – жались бы по подъездам, там не так пусто как в лесу, но чужие люди, никто.
Отчего так поздно?
Если дойти до этого вопроса, пойдет тепленькая. Воробьев, как мне кажется, говорит в повести не столько о ханжестве общества, это слишком поверхностно и вообще плевая тема. «Вот пришел великан» (1971) - книга о потерянном поколении, о детях 37 года. И здесь неважен вопрос о правоте или не правоте органов в юридическом смысле, на котором сорвали в последние годы глотку все кому не лень. Факт остается фактом: после того, как родители получили 10 лет без права переписки, их дети оказались в совершенно ненормальной ситуации. Детдома, спецприемники, распределители. А затем взрослая жизнь после отсутствующего детства, после целой эпохи закрытого казенного учреждения. Кем они стали? Антоном и Лозинской.
Лозинская – это такая крыса из нержавеющей стали. Она знает все правила, по которым идет игра. Антон – типичный неприкаянный герой-одиночка, неспособный вписаться в систему даже при всем своем желании. Инстинкт свободы (пусть и саморазрушительный) заменяет у него инстинкт самосохранения. Вот такая патология. Вне системы, вне этого раз за разом приходящего по твою душу Великана, он чувствует себя лучше, чем внутри нее. Он не хочет знать правил игры и играть по-заданному, также как Лозинская, как главред Владыкин (наученный, судя по всему, не то отдыхом, не то его перспективами, в солнечном Магадане), как живущий по народной мудрости-хитрости директор издательства Дибров. В этом плюс Кержуна, в этом его минус. Поменяйся система, стань гуманнее, свободнее (а она и в 67-ом не то, что в 37-ом, но привкус остался, страх не проходит), он все равно в ней не уживется. И здесь нет ничего хорошего ни для него, ни для системы, ни для окружающих.
Вот поэтому роман, на мой взгляд, оказывается шире темы «детей 37 года». «Вот пришел великан» - книга о бесприютной молодежи, оказавшейся без заботы и попечения. У нее вряд ли что-то может идти по-настоящему хорошо. Поколение без руля, без ветрил, часть которого сама нащупывает свою дорогу, а часть ради безопасности, ради спасения будущих деточек от Великана, надевает маску конформизма.
Однотонное, навязчивое бренчание на струне, позаимствованной у Леонида Андреева «вот пришел Великан… зацепился за порог и упал», хоть и раздражает мелодраматизмом, тем не менее, работает. Эта присказка (так причитала мать над умирающим ребенком) – лейтмотив предсмертного, на волоске, состояния, непроходящей тревоги. Ребенок самого Андреева тогда выжил. Ребенок из его рассказа «Великан» в пограничном состоянии. В такой же ситуации остаются и молодые герои Воробьева, всю молодое и новое. Великан хоть и смешной, но падать не собирается.
Кроме того в повести есть темы затронутые эпизодически.
Антон может быть свободен. Ему свобода дается легко. Он потрясает читателя своей уверенностью в праве брать и давать: «Я все делал так, как хотел». Но что делать Лозинской? Несвобода женщины в обрисованных в повести обстоятельствах более чем очевидна. Конечно, от имени Ирен хорошего не жди, известно еще со времен Голсуорси. Ну да, она немножко Анна Каренина, а Кержун - современный Вронский. Под поезд нынче не бросаются. Но жизнь дальше с ненавистным мужем «Карениным» ничем не лучше. У женщины в сложившейся ситуации хороших ходов нет. Плохое сменяется дурным.
Об этой безысходности следовало бы написать. Отдельно. Количественно Лозинская теряет меньше Антона. Но главное в жизни ее качество.
Отдельный вопрос – дочь Лозинской, находящейся за кулисами повествования. Каково это любить никакого папу? Каково любить папу, работавшего на Великана? Здесь целый огромный сюжет. Начлаги, следователи, надзиратели – многие из них до трогательности нежные отцы. Хорошие ли? Не бытовом, в общем, человеческом смысле. Можно ли повторить этот финт с безотцовщиной уже с их детьми?
Все это малоинтересно, к примеру, для нашей современной литературы, променявшей мораль на морализаторство, конфликт на вялое жевание слов, интерес к человеку и обществу на полное безразличие, а где-то и откровенное начхательство.
Повесть Воробьева вполне может сойти за творческий манифест. Мельком проскочившая в реплике главреда Владыкина дилемма – большое против малого, факт жизни против факта быта, разрешается вполне очевидным поворотом к прозе, способной в затасканном сюжете, в мелкой возне за столом младшего редактора отдела прозы разглядеть глубоко залегающие пласты. Именно это делает литературу большой, а не крупные фигуры, незабываемые даты, необъятные просторы или государства-Великаны.
«Он будет добрый, и умный, и сильный, как великан, такой сильный, такой умный, и все будут его любить, и все будут смотреть на него и радоваться. Будет в его жизни горе, у всех людей есть горе, но будут и большие, светлые как солнце радости. Вот войдет он в мир красивый и умный, и небо голубое будет сиять над его головой, и птицы будут петь ему свои песенки, и вода будет ласково журчать. И он взглянет и скажет: «Как хорошо на свете, как хорошо на свете...». Сколько лет минуло – все мечта.

Эх, прекрасная жизнь была,
Но вот наступила война,
Все теперь - одна команда,
Но каждый и сам за себя.
Часто лишаются солдаты чувств, потому что никто из них не знает, ни когда нападут на них немцы, ни как себя вести в такой ситуации. Но вот подходит враг. Солдаты в ужасе. Некоторые плачут, потому что как и все боятся смерти. Однако со временем приходит опыт, и плохое быстро забывается, и люди к смерти уже привыкают - ими командует война. Они действуют вместе, преодолевают трудности благодаря силе духа, воле к победе. И в конце концов после долгих мучений появляется Победа - долгожданная, желанная, выстраданная.
Любим, ценим, помним наших ветеранов. Вечная память героям.

10/10

Небольшая повесть, образчик т.н. «лейтенантской прозы»: Константин Дмитриевич сам начал войну в 41-м в звании лейтенанта, был контужен, попал в плен, дважды бежал (второй раз успешно), участвовал в партизанском движении.
События разворачиваются в сентябре 1941 года под Москвой, куда в пехотный полк, сформированный из ополченцев, прибывает рота курсантов Московского высшего пехотного училища, предполагаемая элита КА (один нюанс: все 240 курсачей – ростом 183 см). Командует ротой капитан Рюмин – кумир и пример для подражания. Только окопавшись на рубеже, Рюмин понимает, что его рота попала в окружение (вокруг – тотальное бегство КА). Единственный способ для продвижения – атаковать ночью ближайшее село, занятое немцами: план внезапности срабатывает, рота занимает село. А дальше, ну что он мог сделать? Рота с ранеными пережидает день в лесу, где ее засекают с неба, после чего утюжить этот лесок заходят танки и пехота. Убили/раздавили почти всех, в живых осталось только шестеро (в т.ч. Рюмин и ком.взвода Алексей Ястребов – он, кстати, и является главным героем повести). Как они выжили в этой мясорубке с нулевым шансом на спасение – знают только они, и это знание отнюдь не прибавляет никому гордости: только те, кто глубоко спрятался (не только от врага, но и от боя) сумели выжить. Борьба между долгом и страхом описана у автора на примере Ястребова, который, не в пример спасшемуся с ним в одной воронке курсанту, не пытается найти попыток для оправдания себя. Не находит их и Рюмин, принявший решение уйти из жизни собственноручно. Автор, знающий войну, побывавший в их шкурах, пропустивший через себя их эмоции, не осуждает никого из героев, в стиле «лейтенантской прозы» идет подробное, но без сюсюканий, описание происходящего. Вероятно, из стремления автора доказать, что человек способен делать выводы и идти вперед (вот уж действительно «Это сделает нас сильнее»), главный герой, забыв о страхе смерти, поджигает один из танков, вернувшийся для окончания расправы над остатками дерзкой роты.
Войну Воробьев описывает не путем преподнесения читателю образа исключительно героического, страха не ведающего советского воина (хотя 18 лет прошло после окончания войны, многие «подрихтовывали»). У Воробьева и стремительное отступление КА (близкое к бегству), и описание боя, далекое от «За Родину, За Сталина!», а порой невнятные действия, неразбериха, блевотина, штык в животе, оцепенение, оторванные ноги. И ужас во время авиабомбардиров и танковой атаки «на уничтожение», и борьба между страхом и совестью: кто-то поборол, кто-то не смог. И борьба внутри себя уже после.