переношу из вкшечки
могу с уверенностью сказать, что это самая невообразимая вещь из того, что я прочитала в прошедшем семнадцатом году. я очень много и долго обкатывала в голове всё то, что я хотела бы о ней написать, но в итоге как-то подходящих выражений не нашла. критики, говоря о прозе Лиспектор, любят употреблять слова «головокружительный» и «эпифания», и этих двух слов в принципе было бы достаточно; я бы добавила ещё слово «психоделия», если бы оно не было таким замыленным и не ассоциировалось так стойко с шестидесятническим поп-сюрреализмом, а осталось там, куда его положил его изобретатель. Лиспектор пишет как будто из того самого идеального психоделического опыта, о котором писал Хаксли — все предстает таким, какое оно есть, то есть бесконечным, и роза есть роза есть роза, но ножки этого стула были архангелом Михаилом и всем небесным воинством. (это может показаться не слишком вдохновляющим в пересказе, но производит совершенно ошеломляющий эффект при столкновении с собственно текстом).
впрочем, уже и тот же Хаксли отмечал, что психоделический рай может обернуться адом, и у Лиспектор эта открытость всем дверям восприятия тоже зачастую перерастает в экспириенс действительно пугающий; чаще всего — когда они открываются в неподходящее время и в неподходящем месте. по Лиспектор такая сверхвосприимчивость — прежде всего прерогатива юности, когда всё кажется исполненным тайны и смысла, и её рассказы о созревании, о взрослении удивительно достоверны — при том, что в них почти совсем нет жизни тела, на которой держится столько великих coming-of-age повествований, одна только сфера восприятия. но если это состояние, непрошенное, возвращается позже, оно может обернуться кошмарной эпифанией — как в рассказе «Любовь», где, что характерно, речь идёт — вопреки названию — не о сексуальном пробуждении скучающей домохозяйки, а о том, как она обнаруживает за привычным фасадом мир чужой и пугающий, о соприкосновении с приоткрывшейся в себе или в окружающем мире бездной.
НЕТ, это не магический реализм и уж тем более не какая-нибудь лавкрафтиана: it's all in your mind! хотя некоторые из поздних, более причудливых и гротескных вещей зашли бы фанатам популярной оккультуры, например, «Зарисовка: демоническая лошадь» или «Где ты была прошлой ночью». но в большинстве случаев Лиспектор тоньше, неизмеримо тоньше. здесь вспоминается то, что Натали Саррот писала о Достоевском: то, что в поведении героев Достоевского кажется истеричностью, болезненной вывихнутостью — на самом деле обычная динамика коммуникации, только показанная будто бы под увеличенным стеклом. в повседневном общении все эти метания от симпатии к антипатии и от скуки к экстазу, разворачивающиеся как в зависимости от слов или действий собеседника, тоже присутствуют — только не так явно выражены и не так чётко очерчены: где у Достоевского мучительная судорога, в обычной жизни — едва заметное движение души, повторяющее, однако, траекторию той самой судороги. так вот всё, что пишет Саррот об усилении, увеличении, уплотнении тонких, почти незаметных психических движений сказано как будто о Лиспектор: если этого не учитывать, сюжеты её рассказов могут показаться надуманными, неестественными или вовсе непонятными. с одной только разницей: Лиспектор, в отличие от Достоевского — совсем не про коммуникацию. скорее наоборот: её интересуют глубоко индивидуальные и потому интимные, «в норме» закрытые от других процессы. не то что бы тёмная ночь души — но некая зазеркальная, потаённая и при этом удивительно сложная жизнь.
14 понравилось
