Цитаты из книги Briefe

Для обозначения этого чувства я создал термин «эвкатастрофа»: внезапный счастливый поворот сюжета, от которого сердце пронзает радость, а на глазах выступают слезы (я доказывал, что высшее предназначение волшебных сказок как раз и состоит в том, чтобы вызывать это чувство).

Что за проклятие: обладать эпическим складом ума в перенаселенный век, приверженный к блестящим, остроумным отрывкам!

И плюньте вы на «мнения». На самом деле, я пишу так, как пишу, хорошо ли, плохо ли, потому, что иначе писать не могу. А уж если мои писания кому-то нравятся, большим ли, малым ли, я столь же удивлен, как и рад. Господь вас благослови. 

Если кто-то из персонажей на меня и «похож», так это Фарамир — вот только мне недостает того, чем наделены все мои персонажи (психоаналитикам на заметку!) — Храбрости. 

Будучи филологом и получая доступное мне эстетическое удовольствие по большей части от формы слов (и особенно от свежих ассоциаций между словоформой и ее смыслом), я всегда больше любил написанное на иностранном языке или на языке настолько далеком, чтобы он казался иностранным (как, скажем, англосаксонский).

Тот,кто ломает вещь,пытаясь понять,что это такое,сошел с пути мудрости.

И только через 5 лет (равные двадцатилетнему опыту последующей жизни) я встретил Лютиен Тинувиэль моего собственного ,личного романа - с длинными темными,глазами,как звезды,и мелодичным голосом.

После того как я сообщил ему,что его собственный "акцент" мною воспринимается как английский,по которому прошлись грязной губкой,и в общем и целом наводит английского наблюдателя на мысль(ложную) о нации неряшливой и невоспитанной,тем более в сочетании с американской привычкой сутулиться,-вот ту то мы даже подружились.

Оказывается, не имея возможности пользоваться карандашом или ручкой, чувствуешь себя беспомощным, словно курица, оставшаяся без клюва.

Сэм задумывался как персонаж обаятельный и смехотворный. Некоторых читателей он раздражает и даже бесит. И я их отлично понимаю. Все хоббиты порою вызывают у меня те же чувства, хотя я по-прежнему люблю их всей душой. Но Сэм бывает и впрямь «невыносим». Он — наиболее типичный хоббит из всех, кого мы видим часто;

Я благоразумно начал с карты и подогнал под нее повествование (как правило, тщательно выверяя расстояния). Метод «наоборот» чреват путаницей и ляпами; в любом случае утомительная это работенка — составлять карту по сюжету; боюсь, вы уже и сами в этом убедились.

004 Из письма к Эдит Брэтт 2 марта 1916

Нынче вечером, пока за окном моросит мерзкий дождик, взялся перечитывать старые лекции по военному делу; через полтора часа соскучился. Добавил штрих-другой к моему дурацкому языку фэйри — к вящей пользе последнего.

Меня частенько страх как тянет поработать над ним, а я себе не позволяю; я его, конечно, ужасно люблю, но уж больно ненормальное это хобби!

В конце концов, я считаю, что легенды и мифы в значительной степени сотканы из «истины» и, несомненно, представляют отдельные ее аспекты, которые воспринять можно только в такой форме; давным-давно определенные истины и формы воплощения такого рода были открыты и неизбежно возникают вновь и вновь. 

Как высокие Легенды начала дней предполагают эльфийский взгляд на вещи, так промежуточная повесть о хоббите принимает, по сути дела, человеческую точку зрения, — а последняя история соединяет их воедино. 

На самом-то деле страшны и невыносимы вовсе не люди (пусть даже дурные) и не то, что к людям отношения не имеет (например, погода), а создания рук человеческих.

В древнеанглийской поэзии слово «эльфы» (ylfe) встречается лишь единожды, в «Беовульфе», и ассоциируется с троллями, великанами и Нежитью, проклятым потомством Каина. Брешь между ними и, скажем, Эльрондом или Галадриэлью, ученостью не заполнишь. 

Не устаю удивляться тому, как приняли «Кольцо», и радуюсь несказанно. Однако я вовсе не считаю, будто дал толчок некоему новому течению. Не думаю, что маленькое, смахивающее на хоббита существо — равно как и человек любых габаритов, — на такое способны. Если течение действительно существует (а мне кажется, что да), тогда мне просто повезло его уловить, а сам я — всего лишь его частица...

С самого детства меня завораживали валлийские названия, пусть даже увиденные на вагонах с углем: вот вам еще одна ниточка; хотя, когда я принимался расспрашивать, мне лишь выдавали книги, для ребенка непонятные. Валлийский я начал изучать только в студенческие годы и обрел в нем неиссякаемый источник лингво-эстетического удовольствия.