Когда бог был кроликом

Лучшие умирают молодыми.

Он давно примирился с собственной смертью, но чужие пугали его, и он держал её за руку, чтобы не отпустить. Он держал её за руку, потому что был ещё не готов отпустить её.

Такие моменты случались у меня и раньше - вдруг истощалась вера в себя или накатывало безразличие, - но никогда еще я не чувствовала подобной паники. Я словно оцепенела от ужаса и от сознания, что и я сама, и мир вокруг устроены неправильно и дурно.

У пальто был белый перед, черные рукава и черная спина; оно было тесным, как наколенник, только гораздо менее полезным. Холод оно, правда, не пропускало, но я была уверена, это не из-за качества ткани, а только потому, что холод, едва подобравшись ко мне, умирал со смеху.

Я встала и обняла её. Она пахла жареной картошкой, как в детстве, и одного этого простого запаха хватило, чтобы прежний мир распахнулся перед нами, и в него можно было войти, и можно было всё исправить.

Она обняла меня и привлекла к себе, и годы как будто начали обратный отсчёт. Я чувствовала вокруг себя тепло её рук и на один короткий миг поддалась ему, и мы действительно вернулись в прошлое. И это было хорошо.

- Пойми ты, что я не знаю, с чего начать.

• Ты просто начни! Просто начни, твою мать!

Эти два дня он не брился, и у него уже начала появляться борода. Меня это порадовало, потому что его лицо стало казаться незнакомым, и так мне было легче ненавидеть его.

... и потом тишина. Тишина. Густая и насыщенная. Почти съедобная.

- В чем дело? Ты заболела?
Но что мог объяснить ей ребенок, который впервые в жизни научился чувствовать чужую боль.

Как-то вечером он задержал меня на кухне и заговорил о машине:

• Она тебе нравится, Элли?
• Вообще-то не очень.
• Но почему? Она такая красивая.
• Но такой больше ни у кого нет.
• Так это ведь хорошо - быть другой, непохожей на остальных.
• Не знаю. - Я-то как раз очень хорошо знала о своей тайной потребности слиться с остальными, стать их частью или попросту спрятаться. - Я не хочу, чтобы люди знали, что я от них отличаюсь.

Покаяние — это работа, требующая одиночества, напомнил мне брат.

Жизнь представлялась маме мутной и неясной, как будто она смотрела на ту через грязное окно, которого ей не хотелось вымыть.

Пока жизнь прекрасна,в ней есть надежда.

Похороны,- говорила она мне,- даже самые скромные и незначительные,- это вехи, которые определяют жизнь.

Покаяние - это работа, требующая одиночества.

Меня сердила такая небрежность: как будто кто-то, не думая, раскрашивает нарисованный апельсин синим карандашом.

— У него шок, — объяснила она то, что и так было ясно.
— И что это значит? — не унималась я.
— Чокнулся, — прошептал брат.

И, увидев его, я с такой пронзительной силой ощутила своё одиночество - и настоящее, и прошлое, - что поняла: я больше и дня не смогу оставаться рядом с ним.