Когда бог был кроликом

Иногда жизнь бывает слишком добра к тебе. И ты чувствуешь, что не заслуживаешь этого.

Рождественские украшения были те же, что и в прошлом году: полинявшие, старые. Вокруг портрета королевы они обвисли так уныло, что это граничило с государственной изменой.

Я уже знала: что-то отняло меня у меня, а вместо этого вручило вечную тоску по прошлому, по тому прошлому, в котором еще не было ни стыда, ни страха. А сейчас у этой тоски появился голос, и он был похож на вой раненого животного, скучающего по дому.

- Почему он тебе врал? Это все из-за чувства вины. Иногда жизнь бывает слишком добра к тебе. И ты чувствуешь, что не заслуживаешь этого.

Как легко, оказывается, заканчивается жизнь, надо просто уехать и все оставить - все, что было твоим домом

Когда мы выходили из дома, мать с отцом пролили слезу, видя, как их возлюбленный сын отправлялся в холодную ночь, одетый как дочь, и еще неизвестно, кем вернется. Это, как позже выразился отец, было одним из нежданных следствий счастья иметь детей.

— Я один раз написала королеве письмо, — сказала Дженни Пении.
— О чем?
— Спрашивала, нельзя ли мне жить у нее.
— И что она ответила?
— Что подумает.
— Интересно, она и правда подумает?
— А почему нет?

— Если нет смысла, зачем все остальное? Только он даст нам силы с достоинством переносить страдания и продолжать жить. Его надо понимать не головой, но сердцем. Мы должны сознавать цель наших страданий.

- Я знала, что ты вернешься, - прошептала я и сделала шаг к нему, но он тут же прыгнул в сторону.
И я вдруг поняла. Это был договор, такой же, как заключил мой брат: я здесь, но я не твой; и кролик поскакал к лесу и исчез быстро, как прерванный сон.

В тени не заметно тени.

Ей не хватало в жизни фигуры старшего годами человека, кого-то, кто стал бы щитом между нею и надвигающейся с каждым годом старостью и смертью

— Я же говорил, что найду тебе настоящего друга. — Кролик! — прошептала я, замирая от счастья. — Вообще-то это бельгийский заяц, — покровительственно объяснил брат. — Бельгийский заяц, — повторила я так, словно эти два слова означали «любовь».

В то утро я не могла согреться даже в такси, которое везло меня от вокзала; в нем не работала печка.
— Такая вот дерьмовая машина, мисс, — пожаловался водитель. — Хотите я подую вам на руки?
— Спасибо, обойдусь.

— Тому, кто знает, зачем жить, все равно как жить. Это же Ницше.

Мнению окружающих придают чересчур большое значение.

— Нэнси ведь влюблена в тебя. — А я влюблена в нее. — А как же папа? — В него я тоже влюблена, — улыбнулась она. — А разве так можно? Она засмеялась: — Элли, ты же дитя шестидесятых! — Но все равно облом какой-то.

Ничто не остается забытым вечно.

Если бы всего на несколько прекрасных минут родители смогли остановиться, замолчать и побыть в тишине, они наверняка услышали бы, как разбивается на кусочки сердце их сына.

Я поднялась с травы и побежала к дому, по лестнице в верхние комнаты, чтобы взбивать там подушки, разглаживать простыни, наливать в кувшины воду и расставлять цветы - все это просто доя того, чтобы быть рядом с ней; быть с ней, зная, что есть вещи, о которых я никогда не смогу рассказать ей.

— Я хочу стать евреем, — объявила я. — Ты же говорила, что когда я вырасту, то смогу стать кем захочу.
— Так и есть. Но знаешь, стать евреем не очень-то просто.
— Знаю, — грустно согласилась я. — Нужен номер на руке.
Мамп вдруг перестала улыбаться.