Цитаты из книги Eine Leiche wirbelt Staub auf

- Ты кремень, Флавия, - произнесла она и ушла.

Если бы только можно было издателей писать названия горизонтально, а не вертикально, скольких неудобств можно было бы избежать. Хиропрактики и окулисты остались бы без работы, библиотекари были бы более жизнерадостны, и мир стал бы местечком поприятнее.

Чтобы выжить, я нуждаюсь в науке, а не в тенях.

Еще никогда в своей жизни я не чувствовала себя таким островом, как сейчас. Я - утес, смытый в море.

Временами брови говорят громче, чем слова.

Природа и правда не терпит вакуума, но в равной степени она не терпит и давления. Предоставьте природе вакуум, и она попытается его заполнить. Дайте ей давление в таком-то месте. и она попытается разредить его. Она вечно стремиться к равновесию, которого ей не суждено достичь; и она никогда не пользовалась тем, что имеет.

Миссис Мюллет любит говорить: «Хорошее начало – уже полдела», но я думаю, что это не совсем верно. Полдела – это лишь пятьдесят процентов, но в принятии твердого решения есть удовлетворение, которое явно приближает нас к девяноста, а то и девяноста пяти процентам. Решимость приносит облегчение, к которому нас вряд ли приблизит «хорошее начало».

Есть подлинное удовольствие в том, чтобы находиться в темноте в уединении своей собственной головы, когда ничто вас не отвлекает, когда вы можете карабкаться с одного уступа на другой, радостно кричать в обширном, рождающем эхо пространстве; собирать факты и воспоминания, находить старые и новые драгоценности, изучать, сравнивать, складывать и добавлять.

Муж Норман привез ее в Англию в качестве своего рода военного трофея.

Она была настолько англиканка, что ей хватило бы кухонной табуретки, чтобы вознестись на небеса.

Дорси уснула, неловко склонив шею и открыв рот, словно висельник, - зрелище неприятное, но почему-то приносящее удовлетворение.

Повисло долгое молчание, и мы все погрузились в свои собственные мысли, баюкая чашки в руках. Первый раз за много недель я почувствовала себя как дома. Я могла бы провести в этой уютной кухне целую вечность. Мне хотелось поцеловать стол и обнять стулья, но я ничего такого, естественно, не сделала. Вместо этого лишь вознесла благодарственную молитву ромашковым астрам и Святому Михаилу, который привел меня сюда.

Я взяла книгу с полки. Иллюстрации жуткие – настолько жуткие, что мне показалось, будто у меня по спине ползет влажная улитка, особенно когда я пролистала до «Убийства на улице Морг»: огромный орангутанг, подпирающий плечами потолок, с опасной бритвой в лапе скорчился над телом женщины.

– Quod erat demonstrandum, – сказала мисс Фолторн себе под нос, видимо, предполагая, что я не знаю значения этих слов, хотя на самом деле я писала их в своем лабораторном дневнике большее количество раз, чем она целовалась.

– Твой успех здесь в значительной мере будет зависеть от твоего умения контролировать свои реакции: то, что эксперты сейчас начали называть «языком тела». Прискорбно, но отвисшая челюсть, кажется, выдала меня.

Моя автоматическая реакция на такое поведение – отгородиться стеной льда. Во все времена ледяные голубые глаза де Люсов останавливали многих нарушителей на пороге и лошадей на скаку.

Я не могла уснуть. В моей темной спальне часы тянулись, как кисель.

Дафна нормальная, если не считать ее книжки. Я не удивлюсь, если ее глаза выпадут прямо на страницу, покатятся на пол, по коридору, вниз по лестнице, через вестибюль и дальше по холмам и долам. Я даже не стану их ловить.

Конечно, в мой список не вошли инспектор Грейвенхерст и его помощник сержант ла Белль. Думаю, вполне можно было бы исключить их обоих из числа подозреваемых, но я этого не делаю для полноты картины. Как однажды написал дядюшка Тарквин де Люс на полях одного из своих многочисленных дневников: «Также принимайте во внимание сосуд».