Фунес памятливый

Раз уж взялся за чтение рассказов, то рано или поздно наткнёшься на Борхеса, эту глыбу не обойти. Мало кто отточил своё искусство краткой прозы до такой степени, что из его рассказов можно было бы составить целую Вселенную, причём далеко не всегда напоминающую нашу. Борхеса манит бесконечность, В том числе и бесконечность малых форм. В рассказе "Фунес, помнящий/памятливый/чудо памяти" идея бесконечности тоже есть. Но всё же попробую зайти с другого угла.

Сюжет в рассказе имеет втростепенную роль, по сути, без него можно было бы и обойтись. Важнее всего — описание. Описывается же некий Иренео Фунес, который умудрился в недобрый час неудачно навернуться с лошади и вместе с параличом приобрести какую-то разновидность савантизма. Как следует из рассказа, у него абсолютная эйдетическая память, так что Пруст обзавидовался бы, а Человек Дождя пожал бы братишке руку за особенности восприятия предметов. Например, Фунес видит не куст, как таковой, а все его листики и отличает каждый, как нечто отдельное и непохожее на другие листики рядом. Собака в профиль и собака в анфас для него — две большие разницы. В общем, как в той известной (говорят, кстати, что не в слишком правдивой) байке про то, что у эскимосов двадцать слов для обозначения разного типа снего, но самого общего слова "снег" нет. Вот так и Фунеса. Отдельные сущности он воспринимает, а лес за деревьями не видит, поэтому идеального понятия "собака" для него не существует, только миллионы отдельных собак, каждая из которых не имеет ничего общего с другими собаками... И — да — с самой же собой, но только в профиль. Интересно, как бы он справился с понятием "те же яйца, только в профиль"?

И вот лежит себе этот парализованный Фунес у окошка, но не вспоминает про пироженку "Мадлен", а решает очень важную и нужную проблему. Для него. Есть на свете огромное количестве чисел, которые мы, обычные людишки, называем с практической точки зрения: сколько в них единиц, десятков и так далее. Для Фунеса же они все являются настолько уникальными, что он решает дать каждому числу... Имя. Один — Вася, два — Петя, три — Игорь Иванович. Ну, и так далее. Правда, использует он для этого не только человеческие имена, а вообще любые слова и словосочетания что рандомно придут ему в голову. Так появились числа "железная дорога", "Максимо Перес", "кит" и... "Девять". Только "девять" — это на самом деле 500.

Работа Фунеса тяжела и долга. Да что уж там, вот она, та самая бесконечность Борхеса. Но всё равно он за неё берётся, а кто ж ещё-то? Вдруг где-то там в неизвестности бродит число 72934967872456, которого никто-никто не назовёт по имени... Смех-смехом, а в честь борхесовского саванта в социологии назвали целое явление — "эффект Фунеса". Это когда в какой-то науке (изначально только в социологии) начинает формироваться избыточный предельно точный словарь особых терминов, который постепенно душит ясность языка.

Впрочем, нам всё равно есть чему поучиться у Фунеса. Заниматься такими важными делами, как он, конечно, не стоит, хотя он помимо своего словаря ещё и языки изучал. А вот посмотреть на мир, как не на стереотипы, общности и упрощения, а как на бесконечные в своём многообразия проявления различных вещей, явлений, сущностей — не помешает. Особенно сейчас, когда идёт оскудение не только языка, но и мышления. Да и в конце концов, кто мы такие, чтобы решать, заслуживает ли каждое число уникального имени или нет.

«ut nihil non iisdem verbis redderetur auditum» Так что не может быть ничто передано слуху теми же словами (лат.)

Однажды лучший друг посоветовал мне прочесть эту «борхесову штучку».Помнится, тогда мы обсуждали рассказ «Ultima Тhulle». И сошлись на том, что более всего поражает в набоковском тексте, – это внезапное снисхождение прозрения, определённого «дара» на человека. Неизъяснимым образом, случайно пришло к человеку, то к чему стремятся если не все, то многие: понимание смысла и содержания всего сущего. В ту ночь словно молния ударила или словно бомба взорвалась внутри совершенно заурядного человека Адама Фальтера, среднего виноторговца и владельца доходной гостиницы. Сверхчеловеческое понимание Истины, «Загадки мира» вдруг снизошло на него. И это случилось со страшным страданием Фальтера. Такого чудовищного крика от боли, что он исторг из себя, никто никогда не слышал. Из него наживую, как будто, вынули скелет. Человек остался жив лишь благодаря своей недюжинной физической крепости. Мы порассуждали тогда о философской подоплеке набоковского «Последнего предела». И мой друг, куда более глубокий и начитанный, чем я, в своей сумасшедшей армейской жизни лишь нахватавшийся по верхам, посоветовал прочесть «Фунес, чудо памяти». Как рассказ очень схожий с набоковским.

Прошло время, и я прочитал его. Простой парень из маленького аргентинского городка упал с лошади. Он сильно повредил позвоночник, в одночасье лишился возможности двигаться. Но, как по мановению волшебной палочки, парализованный Фунес приобрел дар необыкновенный: сверхчеловеческие способности памяти.

«Я его помню (я не вправе произносить это священное слово, лишь один человек на земле имел на это право, и человек тот скончался) с темным цветком страстоцвета в руке, видящим цветок так, как никто другой не увидит, хоть смотри на него с утренней зари до ночи всю жизнь».

Дар Фунеса был не столько памяти, хотя она у него стала беспредельной, сколько дар ВСЕвиденья, безошибочного восприятия мира, как бесконечных подобия и неповторимости, движения, развития и смерти во всем живом и всем сущем. Есть ли что-то по-настоящему общее между двумя рассказами? Был ли великий дар Фунеса похож на дар Фальтера или нет? Каждому решать самому. В любом случае каждый рассказ в отдельности полон метафизических смыслов. Надо только прочесть… А вот и он, – темный цветок страстоцвета: Он такой, что, увидев, можно окончательно поверить в то, о чем писали Борхес и Набоков.