Живый в помощи. Записки "афганца"

Но вместе с тем, опыт службы на Кавказе говорил ему о том, что
личная доброжелательность и открытость по отношению к местным
отнюдь не гарантирует такое же отношение с их стороны. Восточное
радушие нередко оказывалось показным и чуть что прорывалось
неспровоцированной злобой или агрессивностью.
И безпредел в Сибирске, и служба на Кавказе привили ему понимание
того, что более всего и искреннее всего восточный человек уважает
превосходящую силу, и только потом у него следует почтение к
собственным обычаям, понятие долга, уважение к страшим, культ чести и
справедливости. В любой острой ситуации отказ от устрашающей
демонстрации силы «противной стороной» рассматривается как
однозначное проявление слабости, которой необходимо воспользоваться.
Но неожиданный отпор всегда остужает наивного южанина и моментально
возвращает его в «уважительное состояние».

После училища Виктора направили служить в Закавказский военный
округ. Сибирское кровавое столкновение отнюдь не озлобило его душу, не
вызвало национальной отчужденности и предвзятой враждебности к
кавказцам или восточным людям вообще. Напротив, он всегда умел
находить общий язык с представителями местного населения, будь то
грузин, армянин, ингуш, азербайджанец или лезгин, хотя и чувствовал
разницу, скажем, между кавказцами-мусульманами и православными
грузинами. С последними ему было легче, понятнее. Кстати, это потом
подтвердил и личный опыт Афгана, На заключительном этапе войны
военнослужащих из среднеазиатских и прочих мусульман начальство
старалось не определять в зоны боевых действий, используя их в основном
в тыловом обезпечении, а ребята-грузины среди боевых групп были не
редкость, и воевать плечом к плечу с ними Виктору было легко.

Город не одну неделю зализывал душевные и физические раны от
наглого и чудовищного погрома, впрочем память о нем среди сибирцев-
старожилов жива и сейчас. Естественно, военная прокуратура тогда же
возбудила расследование дикого ЧП. Но старый контрразведчик сдержал
слово: ни один из курсантов не привлекался за «превышения мер
обороны». Все случаи жестокости и даже смертельных исходов среди
погромщиков были оправданны конкретными обстоятельствами,
действиями, адекватными жестокости распоясавшихся, вооруженных
ножами и заточками преступников. Не было ни одного случая, чтобы
многочисленная группа курсантов набрасывалась на одного бандита. В
происшедшей схватке силы были почти равны, даже дебоширов было
человек на пятьдесят больше, и единственным преимуществом курсантов
перед бунтовщиками в момент штурма эшелона была воинская
организованность и сплоченность.

Вопреки программному «интернационализму» бравые сибирские
курсанты испытывали чувство законной гордости от того, что одолели
беснующуюся орду непривычных для Сибири дебоширов. Челябинцам
было слабо, а сибирцы-молодцы честь не уронили. Особым уважением к
курсантам прониклись и местные жители. Но первый страшный опыт
отнятой у кого-то жизни, пусть даже законным насилием, будил в их
молодых душах иные чувства, далекие от гордости, неизъяснимые
привычными житейскими понятиями, обыденными взаимоотношениями
между людьми. Оправданная обстоятельствами жестокость вовсе не
находила легких оправданий в сердцах будущих офицеров, каждый
одолевал это противоречие внутри, накапливая таким переживанием
особую воинскую мудрость защиты беззащитного, попечение о слабом
против сильного…

Свистели невидимые в ночи оконные стальные прутья. Курсанты на
шинели бегом понесли своего товарища. Ему брошенным прутом
полоснуло по шее, как бритвой. Выступивший по громкоговорящей связи
представитель КГБ дал последний шанс успокоиться, прекратить
безпорядки. На раздумие было дано пять минут. В ответ опять — звериный
рев и дикий хохот. В 2 часа 40 минут оцеплению был отдан приказ на
поражение. В три десять все было кончено. На заледенелой вокзальной
площади равномерными крепко связанными штабелями по три-пять
человек лежали сотни обездвиженных дебоширов, которые еще недавно
наводнили ужасом сначала Челябинск, а потом спящий Сибирск. Их
организованной колонной развезли «Уралы» по определенным точкам —
кого в городские КПЗ, вытрезвители, в следственный изолятор, местную
тюрьму и на гауптвахту, кого-то и в морг

Подкова курсантского оцепления продолжала неумолима сжиматься.
Она все чаще и чаще размыкалась на два-три человека, чтобы пропустить
очередную пару, волочащую по шпалам через промерзшие рельсовые пути
и стрелки визжащего призывника, который при этом грозил сибирскому
училищу всеми возможными видами восточной мести.
Количество арестованных определялось множеством кровавых
дорожек по снегу. Минут через пятьдесят около двух сотен оставшихся
бандитов удалось загнать в разбитые ими же вагоны. Мощный военный
громкоговоритель раз за разом предлагал им прекратить безчинство,
остепениться. По армейскому звуковещанию выступил даже пожилой
представитель братского Кавказа. В ответ на это — крики, угрозы.

Два мародера с уже спущенными штанами и мыслию полностью
погрузившиеся в предвкушение грязного наслаждения даже не заметили
почерневших от гнева курсантов. С того момента, когда ребята услышали с
улицы безнадежный крик старика и до мгновения, когда эта русская троица
воочию засвидетельствовала факт глумления прошло каких-то семь-восемь
секунд. Но в душе каждого парня это время протянулось как долгое
томительное безсилие в дурном сне. Следующие три секунды занял бросок
на одного из голозадых насильников, который своей кормой вылетел в окно
кухни вместе с рамой. Он даже не успел сообразить, что с ним произошло.
Андрей выскочил на морозный балкон и рявкнул что-то
нечленораздельное находящимся вблизи однокурсникам второй линии
оцепления. Они мгновенно сообразили, в чем дело, и зацепив любителя
извращений петлей автоматного ремня за ноги, поволокли его голой
задницей по мерзлому асфальту через всю вокзальную площадь в
бурчащий «ЗИЛ» с откинутым тентом.

Вася Курень первым из
тройки рванул в темный подъезд. Друзья — следом за ним. На площадке
первого этажа валялась хлипкая орголитовая входная дверь с половиной
вышибленного косяка. Из квартиры бил раздирающий душу девичий вой,
за которым еще слышался слабеющий старческий голос. Все это
сопровождалось животным ржанием наливающихся возбуждением
стервецов. Перед ошалевшим взором курсантов, разом ввалившихся в
скромное советское жилье, открылась дикая картина. Безсмысленнно
вспоротый линолеум пола, сорванная с крюка и безпомощно болтающаяся
на электропроводе перекошенная трехрожковая люстерка с единственной
уцелевшей лампочкой, остервенело разодранные клочья поролона из двух
дешевых кресел. В углу за перевернутым черно-белым «Горизонтом»
хрипел заваленный матрасом и подушками старик. А на полу кухни билась
распятая для гнусного наслаждения зверей тринадцатилетняя девочка. Ее
обезумевшие от ужаса глаза выпучились в разные стороны.
Обезображенный окровавленный рот девчушки вместе с истошным криком
издавал звук неправдоподобно громко клацающих зубов.

Верным доказательством того, что эта груда металлолома и есть
знаменитое новое кафе, был расположенный рядом на почетном
постаменте паровоз-фронтовик. Этот семидесятидвухлетний ветеран,
прошедший, начиная с Первой мировой, несколько войн, заслуженно
отдыхал на самом видном месте привокзальной площади. В настоящий
момент он переживал позор, весь вокруг усеянный битым бутылочным и
стаканным стеклом. Он стыдился мерзких рисунков и надписей, глумливо
начертанных на его боках мелом и кирпичом. Импровизированный
писательский энтузиазм южных гостей смело тянул на «единицу», ибо
только в одном нецензурном «термине» о женской части тела из семи букв
они умудрялись сделать три ошибки, но чаще грамотеи ограничивались
другим трехбуквенным сквернословием.
Трех друзей-курсантов тормознул рвавшийся из окна первого этажа
жилого дома отчаянный гнев немолодого мужского голоса:
— Не смей!!! Не трогай!!! Не прикасайся к ней, негодяй!
Послышался шум явно неравной борьбы, девчоночий визг и глухой
грохот падающего тела. Все это сопровождалось разгульным животным
хохотом и постоянно повторяющейся фразой:
— Затыкныс, гавнё-о! Затыкныс ва-а-а-а!