Живый в помощи. Записки "афганца"

Расходились офицеры из курилки молча. Говорить было не о чем.
Каждый думал о своем. И каждый думал об одном и том же — о войне. На
Кабул взлетали по расчетному времени в четыре ноль-ноль. Полетное
время один час сорок минут. В первые сорок пять минут полета запасенная
на последние русские рубли водка оживила лица, создала видимость
уродливого веселья. На сорок шестой минуте мощнейший рев сирены в
салоне «горбатого» (Ил-76) мгновенно протрезвил всех. Через микрофон
ровный голос командира корабля сообщил:
— Пересекли государственную границу СССР. Моментально
выключено освещение салона и бортовые огни. Все! Иллюзии кончились.
Началась другая жизнь.

— Самое страшное, мужики, на войне — везти домой «ноль-двадцать-
первых», так называемый «груз двести». Особенно, если из одного с тобой
города.
Шифрованная лексика афганской войны требует пояснения. «Ноль-
двадцать-первый» обозначал убитого в бою воина. «Грузом двести»
обозначалась перевозка трупов, а вертолет, самолет или даже грузовик,
перевозивший этот страшный груз, «романтически» назывался «черным
тюльпаном». При этом тяжелораненые в переговорах назывались
«двухсотыми», а легкораненые «трехсотыми». Почему тяжелораненые
были созвучны на этом птичьем языке покойникам, вряд ли кто может
внятно объяснить.
— Такой «груз» везти домой… Глаза майора потускнели:
— Собственно, с этим «грузом» я и летал сейчас на Новгородчину.
Жуткое, признаюсь, дело. Мы были с этим солдатом земляки. Дома почти
рядом, да и родители наши знакомы с детства. Чего я насмотрелся и
наслушался — не передать. Первые два часа встречи выполнял роль
виноватого во всех грехах, за что мне и набили морду. Да я и не
сопротивлялся, понимал родственников. Цинк вскрывать было нельзя, да
там, собственно, и показывать было нечего. Кстати, таких случаев у вас
самих много будет…
— Вот спасибо, майор… — подумал каждый про себя.

— Мать того солдата, — продолжал танкист, — в итоге оказалась в
психушке. Сперва на следующее утро после похорон ее кто-то случайно
нашел на могиле сына. Она стала скорбной умом, то есть рассудок ее
помутился, и она лежала прямо на холмике под одеялом, а под головой —
подушка. Э-э-х, — горестно вздохнул рассказчик и закончил историю
родительской любви:
— А отца парализовало, да и с головой у него тоже что-то стало не так.
Наверное, конец роду — детей у них больше нет.
Служивый народ в курилке гнетуще молчал. Майор продолжал свой
афганский «мартиролог»:
— Или вот одного нашего прапорщика домой возили. Обе ноги ему
оторвало и правую руку. Когда он медицинскую комиссию на инвалидность
проходил, то ему вторую группу дали. Сказали, что для первой нога должна
быть оторвана на четыре сантиметра больше. А одного офицера чуть под
суд не отдали за то, что он заступился за родителей, у которых парень под
Кандагаром погиб. С них стали брать налог за бездетность. Спасибо,
военком-«афганец» заступился.

Таможня, естественно, ему «добро» не дала. Вернее, дала бы, но
при минус одной бутылке для сержанта-пограничника. Майора это
взбеленило. На месте осмотра он принял единственно правильное, как ему
показалось, решение: в знак протеста на глазах ошалевшего сержанта
четыре бутылки водки майор осилил прямо из горлышка, а две принес в
первую попавшуюся на стремительно пьянеющие глаза гостиницу. Вместе
с гостиницей его взору попались и новички из Закавказского Военного
Округа. Закуска и сотоварищи ревнителю офицерской справедливости
нашлись мгновенно. Едва поднявшееся солнце сочувственно заглядывало
блестками в их мутноватые стаканы.
Борт на Кабул уходил в полночь. Впереди был весь свободный день.
Жгучее солнце — хозяин жаркого Ташкента — ненавязчиво посоветовало
мимолетным постояльцам найти на пересылке спасительную тень. И после
завтрака Виктор с другом забрались в прохладную курилку, где уже человек
тридцать офицеров, видимо, впервые летевшие на войну, с восхищением
слушали слегка проспавшегося к полудню майора. Утренний герой, надо
отдать ему должное, хоть и немного бахвалясь и рисуясь, все-таки
стремился предостеречь новичков от неосторожных на первых порах шагов
по чужой земле. Для Виктора майорский урок выживания в горах и
пустынях Востока оказался просто Божиим подарком.

А Виктор с друзьями получили ценный урок, от
которого всплыли в памяти мудрые слова деда-героя:
— Кому война, внучек, а кому мать родна. Шальная забористая ругань
разбудила всех «пересыльных» в половине пятого утра. Она предстала в
лице вдребезги пьяного майора-танкиста. Он, все больше распаляясь,
бушевал в казарме. Слова его трудно было разобрать, но то, что майора
крепко обидели на таможне, стало понятно сразу. Без лишних церемоний
он будил попавших под руку спящих сослуживцев Виктора и предлагал им
фронтовые сто граммов из полупустой бутылки. Вторая — полная торчала
из кармана заляпанного кителя.
— Вот, гады, меня решили обобрать! Да я в четвертый раз иду за
«ленточку»… Меня там мужики ждут, а эти… — все более взвинчивался
майор.
После первого стакана все прояснилось. Тот батальон, где майор был
командиром; понес ощутимые потери. И он, возвращаясь из отпуска, решил
провезти вместо двух положенных по закону бутылок водки — целых
шесть!

Смерть — это Божий дар. Как и рождение. Это логический итог нашего земного существования. Достойную смерть надо заслужить. Конец — делу венец. О нашей жизни будут судить по нашему концу. Это не трагедия, как её преподносят в сатанинской прессе. Не грязное удовольствие или месть, как показывают в бездарных фильмах-боевиках. Смерть — святое таинство, перерождение души. И от того, как это произошло, зависит судьба последующих поколений. Да, это невосполнимая сердечная утрата, особенно для близких. Но воин должен быть готов принять её как высшую Его награду, иначе значение воинства теряет смысл.

Мы все — воины Христовы, присягавшие заступиться за Россию. Воин, давший присягу, осознанно отказывается от жизни для себя — его жизнь принадлежит России навсегда! Какая мирская профессия рискнёт следовать такому закону мужества? НИКАКАЯ. Все другие профессии в нашем государстве могут существовать только при одном условии: если есть Церковь и есть Армия. Россия — единственная страна, обладающая таким Божьим даром. Во всех других армиях любят свою страну только по сговору, за деньги, положенное время — по контракту. Русскому воину это понятие чуждо.

Оказывается, на пересылке подобное случается часто. Обычный
местный трюк: после отъезда машины из кустов выскакивают дружки
таксиста и забирают «лишнее». По дороге в аэропорт «шеф» угощает
пассажиров спиртным, и те разгружаются на конечном пункте, уже ничего
не соображая. Пока пассажиры приходят в себя, подсчитывают вещи,
машины и след простыл. Тут надо сказать, что две трети ташкентских такси
частные, хотя разрисованы под госмашины. Естественно, такие ухари
подкупают и стражей порядка. Милиция (свои ребята для своих)
сочувственно утешает пострадавших чужаков. И только…
В данном случае афера вышла лишь наполовину. Двум капитанам
посочувствовал прапорщик, вовремя заметивший проделки водителя. В
итоге «водила» был нокаутирован и бережно положен в багажник, а его
машина лишилась бамперов, дверных ручек, фар, подфарников, всех
стекол.» В ней было покалечено и порвано все, что только можно
испортить.