Вилла Рено

Удивительная история. Странная, загадочная. Завораживающая. Исторические реалии здесь переплетаются с художественным вымыслом, а прошлое причудливо смешивается с настоящим. Эдакая фантасмагория в исторических декорациях. Читать интересно, но безумно тяжело, я наверное никогда ещё так долго не читала небольшую, в общем-то, по объёму книгу. Постмодернизм всё же такой постмодернизм... Какие-то невероятные скачки во времени и пространстве, загадочное деление на главы, чуднОй язык, странные сюжетные обрывки и стилистические выверты, - уловить там логику и последовательность абсолютно невозможно. Остаётся только смириться и просто плыть по течению рассказа. А течение это медленно, но верно несёт читателя по волнам истории, то к одному берегу прибьёт, то к другому...

Вот "вечные дачники", невольно запертые на Карельском перешейке на двадцать с лишним лет: "Все тут было как в России прежней, время словно остановилось несколько лет назад. У этих переселенцев, вечных дачников, был свой, совершенно на особицу, жизненный опыт вести полуфермерскую-полуусадебную жизнь, они не претерпевали голода девятнадцатого и двадцатого годов, не ведали красного террора, волны эпидемий, насилия, убийств миновали их. Они мало знали о своей родине, помнили ее такой, какой оставили, как не видевшие покойника помнят его живым, они говорили на языке, почти несуществующем (на этом несуществующем, слегка подзабытом русском потом писал Набоков), прежнем, не слыхивали слов «Рабкрин» и «Наркомвнудел», например, им были неведомы новые праздники, для них не отменяли старых. Здесь жили реликтовой русской жизнью, этнографический феномен, театр для актеров".

Вот импозантный нобелеат академик Павлов, учёный с мировым именем, вынужденный работать и жить в суровое советское время: "— Вы поражаете мое воображение, — сказал он академику Павлову. — Вы и окружающие вас ученые продолжаете работать в волнах хаоса, затопляющего Россию; вы работаете отчаянно, преодолевая голод и нищету, вы фантастически талантливы и напоминаете мне библейских праведников, благодаря которым Бог не разрушает погрязшие во грехе города".

Вот святой Иоанн Шанхайский, в это же время посланный с православной миссией за пределы России: «Иоанн Шанхайский в 1949 году находился со своей паствой на острове Тубаобао в лагере беженцев. Остров находился на пути следования тайфунов. За 27 месяцев существования лагеря тайфуны пощадили его. Филиппинцы говорили: „Русским нечего бояться, их босоногий святой человек благословляет каждую ночь лагерь со всех четырех сторон, обходя его дозором“».

А вот талантливый хирург, профессор медицины и епископ Русской православной церкви Войно-Ясенецкий, проведший в ссылке 11 лет из-за политических репрессий и тоже причисленный после смерти к лику святых: «Суд над врачами, несправедливо обвиненными во вредительстве, времен гражданской войны в Ташкенте. Общественный обвинитель — глава ЧК латыш Петерс; Войно-Ясенецкий в числе медицинских экспертов. ПЕТЕРС: Скажите, поп и профессор Ясенецкий-Войно, как это вы ночью молитесь, а днем людей режете? ВОЙНО-ЯСЕНЕЦКИЙ: Я режу людей для их спасения, а для чего режете людей вы, гражданин общественный обвинитель?»

Это не вымышленные персонажи. Это реальные люди, прошедшие свой непростой путь в тяжёлое, смутное время.

А течение, между тем, всё кружит и кружит по берегам истории, выбрасывая читателя то в прошлое, то в настоящее, где про этих людей съёмочная группа снимает кино: "— Кой черт «на самом деле»?! Я имею право на художественное видение! На вымысел! Я снимаю ху-до-жест-вен-ный фильм! — По моему роману, — заметил Урусов. — По моему сценарию, — уточнил Вельтман. — Если сценарий отличается от романа, фильм тем более может отличаться от сценария. И все они, оптом и в розницу, могут не совпадать с действительностью, тем более что мы о ней ничего толком не знаем".

Удивительное место. Удивительное время. И удивительная книга. Спасибо тому, кто когда-то мне её посоветовал, отозвавшись на просьбу "почитать что-нибудь необычное про Петербург или его окрестности". Стопроцентное попадание.

Я говорю, что Карельский перешеек - тайное, сумасшедшее место; мне никто не верит. У меня голова кружится от судьбы этого клочка земли, от того, как не живется ему спокойно.

Так приезжаешь в Выборг, а там на платформе надписи на финском. И вывески некоторые (например, "Здоровый малыш") тоже на финском. Так и видишь финна, который приехал за подгузниками в Россию.

Мне всегда было интересно, что же чувствовали все эти люди: и те, которых лишили дома, и те, кто ездил на дачу в Келломяки, а потом смог вернуться только через 40 лет, и те, кто приехал сюда, на новое, чужое место, и те, кто вернулся в город детства через черт-знает-сколько лет.

"Вилла Рено" не отвечает на эти вопросы, но приоткрывает завесу над духом места. "Все пустое, - говорит нам берег. - Все пустяки. Течет, меняется, приходит и уходит, вечна только вода, вечны только сосны, море и песок, только морок прибудет здесь всегда".

В романе есть дачники, оставшиеся в Келломяках после революции; есть съемочная группа, снимающая про них кино, есть академик Павлов, Иоанн Кронштадтский, Павел Флоренский, собаки, люди, виллы, новые русские, девочка Катриона, лагеря, Сталин, Леонид Андреев, черти, индус, песни, пляски, невеста - а по сути никого нет. Только вода и сосны.

"Вдали слева виднелся синей полосою мыс Ревонненя, он же Лисий Нос; справа синел длинный мыс Инониеми, начинавшийся от Ваммельсуу, от Черной речки; побережье Ингрии виднелось узкой полосой в направлении Юхинмяки, между маяком Толля и мясом Инониеми сияло тысячью и тьмой солнечных бликов свободное водное пространство".

Для меня когда-то было открытием, что земли Ингрии начинаются здесь, у сосны, за железной дорогой. Ингрия - это то, что ты каждый день видишь из окна.

А мы здесь живем.

И опять меня привлек фантик – шорт лист Букера 2003. Читала, и постоянно вспоминалась недавно прочитанная автобиография Агаты Кристи, где она пишет о начале творческого пути, когда ее переполняли сюжеты и все хотелось уместить в один роман. Четыре, нет по крайней мере пять сюжетов, Наталья Галкина попыталась вместить на страницы своего романа-эпопеи, и у меня все время возникал вопрос: «А надо ли?» На ЛайвЛибе висел баннер «Как создавать хорошие тексты? Пишите и сокращайте». Вот это бы применить к «Вилле Рено», глядишь, и неплохая бы работа получилась.   Я с большим уважением отношусь к епископу Луке (в миру профессору медицины Войно-Ясенецкому), и его книга «Я полюбил страдание. Автобиография» интересна сама по себе. Когда же автор впихивает отдельными главами (да еще с несколько уничижительным названием «Лишние сведения») информацию о святителе, совершенно не раскрывая необыкновенную личность последнего… в лучшем случае просто морщишься как от зубной боли. То же причисляется и к священнику Павлу Флоренскому, и к писателю Даниилу Андрееву с его «Розой мира». Хочется процитировать автору Козьму Пруткова: «Нельзя объять необъятное»   Но по-большому счету, даже если оставить только линию «запертые в Келломяки эмигранты – брак Тани с сыном академика Павлова – съемки фильма», то и тогда произведение будет несколько хромать, как у новичка. Наталья Галкина включает множество исторических фактов, не раскрывая, не поясняя, не выписывая эти события так, чтобы у читателя возникли какие-то мысли или, выработалось отношение. Вот пример – контуженый матрос, сбежавший от кровопролитного подавления Кронштадтского мятежа. К чему вот так вскользь касаться этой темы? Ведь это событие само по себе заслуживающее пера не одного романиста. Да, можно в свете «социалистического реализма» погордиться, как расправились с «врагами революции», можно в свете сегодняшнего дня попытаться разобраться в этой трагичной бойне, но ведь должна же быть какая-то позиция у автора, которой он хотел бы поделиться с читателем. Иначе зачем все эти словеса?   В путеводителе по современной литературе Галины Юзефович «Удивительные приключения рыбы-лоцмана» тоже есть рецензия на эту книгу, и она считает, что первоначально провальность романа была обусловлена питерским опубликованием в «Знамени», но вот мне и из Мельбурна данное творение не понравилось… Хотя, как бывшая жительница Эстонии, не плохо и не понаслышке знакомая и с Питером, и с Ингерманландией, всегда с интересом читаю все, связанное с этими местами.   Поставлю нейтральную оценку только за «кружевность» романа, которая справедливости ради сказать, несомненно присутствует.