Рассказы

Как ни странно, о "Каштанке" я впервые узнала всего неделю назад, в свои восемнадцать, потому не могу описать то, что почувствовала в детстве, не могу сравнить это с тем, что я чувствую сейчас, после прочтения этой повести.
Скажу откровенно, к Чехову я отношусь немного предвзято, наверное, из-за мнения о нем, которое установилось у меня ещё в школе. Ещё и "Каштанке" мои "советчики" приписывали трагический финал, а поскольку меня очень торкает всё, что связано с животными, то я долго колебалась, читать или не читать, быть или не быть.
И все-таки решила прочесть.
Я очень боялась, что в конце она умрёт, что Смерть, этот невидимый гость комнаты с грязными обоями, заберёт ее, но обошлось, и я вздохнула с облегчением, хотя и уронила слезу за Иван Иваныча. А конец так и вовсе чудесный. Что может быть лучше воссоединения с семьёй?

Очень милая сказка для взрослых и детей.

Чехов - это классег. Кажется, добровольный классик. Его давно уже растащили на цитаты и образы, если Гоголь, например, поддается с трудом, слишком уж живая ткань повествования, то Чехов как будто специально для школьных сочинений писанный.
Это не просто домыслы, кажется, моё ощущение совпадает с ощущением Гиппиус от самого Чехова:
"В Чехове был гений неподвижности. Не мертвого окостенения: нет, он был живой человек, и даже редко одаренный. Только все дары ему были отпущены сразу. И один (если и это дар) был дар - не двигаться во времени. .... Ко всякому движению он относится как к чему-то внешнему и лишь внешне его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и все внешнее надо уметь впускать в свой круг и связывать с внутренним в узлы. Чехов не знал узлов. И был такой, каким был, - сразу. Родился сорокалетним - и умер сорокалетним, как бы в собственном зените".
Чехов годится только на метафоры - в 20-то лет, когда движение - жизнь. Я бы даже сказала, что он скучен в таком возрасте. Доживу до 40 - перечитаю:)

Момент прочтения "Дама с собачкой" стало странным возвращением домой. Не в Москву Гурова, конечно, а в тот внутренний порт, куда книги, как корабли, приходят с грузом смыслов. «Дама с собачкой» для меня — давний спутник. Но на этот раз разговор с ней получился другим. Не монологом читателя перед текстом, а диалогом — напряжённым, неудобным и до боли честным.

Чехов всегда был мастером тишины между строк. Но сейчас я услышала в этой тишине не просто паузу, а целый хор невысказанного. Тоска его героев — та самая, что «шумит глухо, как во сне», — оказалась удивительно современной. Мы ведь тоже живём в эпоху «курортных романов»: с душой, с работой, с отношениями. Заводим связи от скуки, говорим правильные слова по привычке, носим свои «собачки» как оправдание для случайных разговоров.

Что отозвалось мне особенно:
Меня всегда раньше раздражал Гуров. Теперь я вижу в нём не банального изменника, а пленника роли. Он не живёт — он исполняет обязанности успешного мужчины. Его цинизм — не убеждение, а костыль. И самое страшное, что в этом зеркале можно разглядеть собственные черты: где я сама играю роль «Булгаковской женщины», мудрой проводницы, вместо того чтобы просто быть?

Анна же… Раньше я видела в ней жертву. Теперь вижу смельчака. Её «я дурная женщина» — не кокетство, а первый крик рождающейся личности. Признать себя «дурной» в мире, где требуется быть «удобной», — это уже бунт. Мучительный, нелепый, но бунт.

Раньше я читала его как трагедию без выхода. Теперь — как инструкцию по выживанию в правде. «Самое сложное только начинается» — это не приговор. Это диагноз. И рецепт одновременно. Жить в правде — не значит стать счастливым. Это значит перестать задыхаться во лжи. Даже если дышать будет больно.

Прошлая неделя заставила меня задать вопросы самой себе, а не персонажам:

Где в моей жизни та «зимняя Ялта» — место вынужденной паузы, ставшее местом встречи с собой?

Что за «собачка» со мной сейчас — какая маленькая, незначительная деталь тянет за собой всю историю?

На чём держится моё «приличие» — на искренности или на страхе оказаться «дурной женщиной»?

Книга закрыта. Неприятное послевкусие честного разговора осталось. И благодарность. Не только Чехову, но и вам, мои дорогие читатели, которые согласились на эту неделю сложных вопросов. Спасибо, что не испугались тишины, в которой можно услышать самое важное.

Искренне ваша, Булгаковская женщина.

Благодаря дочери, перечитываю и читаю впервые многие произведения наших классиков. Взяла Чехова, его "Каштанку". Читала вслух, наслаждаясь звучанием каждого слова, их искромётностью, образностью и такой тонкой музыкой, от которой на душе становится чище и красивее. Дочь недоумевала, читая параллельно, почему же Каштанка ушла к этому пьянице-отцу, который её ни во что не ставил, который в упор не заметил её "талант", к мальчику, который так жестоко играл с собачкой? Да, любовь и преданность не купить за деньги или сытую жизнь... она просто так живёт в сердце. Наверное поэтому Чехов так настойчиво передавал через циркового кота настроение полного отвращения к этой жизни, сытой и полной какой-то не нужной им чепухи.

Сразу после опубликования рассказ был отнесен критикой в разряд детской литературы, типа, описание забавного казуса, иногда добавляли похвалы за реализм и юмор в бытописании. Поэтому «Каштанка» попала в обязательные школьные хрестоматии.

Помню в детстве, еще в том возрасте, когда доверяешь мнению взрослых, я упорно пытался чтобы рассказ про собачку понравился (всем же нравится), но никак.

Сейчас мне кажется, что это скорее притча о том, как светлые идеи прогресса соотносятся с реальным человеком, которому претит становиться штифтиком в абстрактных построениях инженеров Светлого Будущего.
То, о чем писал Достоевский.

Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории – так он вам и тут человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает.

"Каштанка" написана в 1887 году. Истерическое желание разрушать государство еще только набирало обороты среди интеллигенции (Мы наш мы новый мир построим). Впереди были три десятилетия динамитчиков, террора, три революции.

После 1917 года наступило долгожданное время правильной дрессуры, гарантированная пайка и чтобы никаких глупостей. "Свобода есть осознанная необходимость."