Полдень в комнате

Бродский гениален, а потому этот сборник, составленный из трёх книг, выпущенных уже в эмиграции издательством Ардис, сейчас актуален тем, что показывает внутренний мир поэта, вынужденного покинуть свою родную и любимую ленинградскую землю. Конечно, любой поэтический сборник, тем более такой многоплановый, составленный из трёх книг, выпущенных в разные годы эмиграции, нельзя читать так, как мы читаем прозу. Я предпочитаю свободное путешествие по страницам, когда на первый план выходит не сюжет и финал (которого в поэтическом сборнике просто быть не может), а сам процесс погружения в мир поэта. И тут уж, конечно не просто совпало - не совпало, а особая аура образности и философичности, что у Бродского едина, которая манит своей задумчивостью, неспешностью и всепониманием, к которому невольно начинаешь приближаться. Потому, понимая бессмысленность охвата всего содержания, выделю лишь одно стихотворение, очень знаковое стихотворение. Оно идёт вторым в его книге "Полдень в комнате".

Но вопрос вопросов стоит в голове. Как может быть совмещено творчество опального русского поэта на американской земле, который продолжал писать на РУССКОМ ЯЗЫКЕ, и его географическое место проживание, которое, видимо, уже имело мало значения для духовного познания единства мира? Самым простым было бы причислить Бродского того периода жизни к разочаровавшимся во всём эмигрантам, которых, конечно, большинство среди творческой интеллигенции, уехавшей из СССР, но этого у поэта нет. Конечно, интонации пресыщенности жизнью проявляются, но они фрагментарны, свойственны, как правило, большинству людей зрелого возраста, и являются лишь полутоном его основного философско - отстранённого взгляда на мир. Именно первое стихотворение, написанное в США, это и показывает в полной мере. Вот , что сам говорил о нём поэт:

В мое время в Анн Арборе было тысяч сорок студентов и еще тысяч сто остальных. Вокруг — местечки, где живут рабочие всяких фордовских заводов, автомобильных— Детройт рядом. Ощущение скуки, которое здесь описано, действительное. Но это было и замечательно. Мне именно это и нравилось. Жизнь на самом деле скучна. В ней процент монотонного выше, чем процент экстраординарного. И в монотонности, вот в этой скуке — гораздо больше правды, хотя бы Чехова можно вспомнить. Но неважно, не в Чехове дело. Вот сейчас в Анн Арборе полно кафе, а когда я там жил, если вы хотели выпить эспрессо или капуччино, нужно было садиться в машину и ехать в Канаду, в Виндзор — только там было ближайшее кафе с эспрессо. В этой скуке есть прелесть. Когда тебя оставляют в покое, ты становишься частью пейзажа.

Местечко Анн Арбор, где жил той осенью 1972 года Бродский, на самом деле очень маленькое, провинциальное, а потому во многом духовно родственное нашей русское глубинке. Лёгкая ирония прослеживается от отсутствия его на карте до пастора, который мог бы крестить автомобили (тонкое наблюдение: автомобиль - это очень важная составляющая быта американцев, почти член семьи). Но взгляд одинокого эмигранта, спокойный, несколько печальный и внимательный, и есть тот ракурс, под которым я и воспринимаю эти строки. Вчитайтесь в них неспешно. Вдумайтесь. У Бродского ведь нет просто картин природы, её воспевающих, у него всегда ВЗГЛЯД В СЕБЯ.

Осенний вечер в скромном городке, Гордящемся присутствием на карте (топограф был, наверное, в азарте иль с дочкою судьи накоротке).

Уставшее от собственных причуд, Пространство как бы скидывает бремя величья, ограничиваясь тут чертами Главной улицы; а Время взирает с неким холодом в кости на циферблат колониальной лавки, в чьих недрах все, что мог произвести наш мир: от телескопа до булавки.

Здесь есть кино, салуны, за углом одно кафе с опущенною шторой, кирпичный банк с распластанным орлом и церковь, о наличии которой и ею расставляемых сетей, когда б не рядом с почтой, позабыли. И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили.

Здесь буйствуют кузнечики в тиши. В шесть вечера, как вследствие атомной войны, уже не встретишь ни души. Луна вплывает, вписываясь в темный квадрат окна, что твой Экклезиаст. Лишь изредка несущийся куда-то шикарный бьюик фарами обдаст фигуру Неизвестного Солдата.

Здесь снится вам не женщина в трико, а собственный ваш адрес на конверте. Здесь утром, видя скисшим молоко, молочник узнает о вашей смерти. Здесь можно жить, забыв про календарь, глотать свой бром, не выходить наружу и в зеркало глядеться, как фонарь глядится в высыхающую лужу.