Ёбург

В конце концов в Волынах оказалось около 30 художников. Волыны превратились в бренд.

Это была не коммуна, потому что никто здесь не обобществлял имущество. Но и не длительный пленэр, не пастораль, потому что тут приходилось трудиться: копать огород, носить воду, колоть дрова. И элитным дачным посёлком вроде Переделкина Волыны тоже не были: власть не дарила их художникам с барского плеча. Это была просто деревня Волыны. Типа убежище. Реакция на окружающую действительность, когда все уверены, что в ней уже ничего никогда не изменится.

Школьник Боря Рыжий жил на Вторчике – в рабочем районе Свердловска, где половина обитателей отсидела по пьянке-хулиганке, а в студенческие годы Рыжего город превратился в криминальный Ёбург, где любая дворовая шантрапа строила из себя крутых гангстеров с Уралмаша. А поэт Борис Рыжий этих людей жалел. Он ощущал какую-то вину за то, что у него в жизни – вот так, а у этих людей – эдак.

Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьёт тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.
Такого от него, конечно, не ждали. Профессорский сынок, эгоцентрик и поэт, боксёр и позёр, красавчик и сноб, он был человеком сложным и резким, особенно когда пришла слава. В литературной среде Екатеринбурга Рыжего не любили – считали выскочкой, завидовали. В редакции журнала «Урал» Рыжий поссорился с самим Колядой. Надменность стала ответом Бориса Рыжего всем знакомым на все их дурацкие вопросы. И вдруг такое снисхождение к ничтожеству…

Он увидел в этих людях отражение своей судьбы и своего времени. Ведь всё менялось: детство на юность, СССР на Россию, Свердловск на Екатеринбург, ценности коллективизма на ценности индивидуализма… Для гармонического поэта эпоха перемен выглядела как торжество отчуждения. Отчуждения от семей, от друзей и любимых, от города и от правды, в конце концов – от самой жизни. А люмпены, маргиналы – они как бы профессиональные отчужденцы. Образ потери.

Музыки стало мало
и пассажиров. Ибо трамвай – в депо.
Вот мы и вышли в осень из кинозала
и зашагали по
длинной аллее жизни. Оно про лето
было, кино, про счастье, не про беду.
В последнем ряду пиво и сигарета.
Я никогда не сяду в первом ряду.

В 2009 году Заксобрание переехало в новое здание между башней Белого дома и зеркальной панелью отеля Hyatt: этот теремок ехидные горожане сразу прозвали «подхаятником». В том же году доделали ЕКАД — кольцевую автодорогу вокруг города. Поскольку ЕКАД, в отличие от МКАДа, не является священной границей между мирами, вместо «ЕКАД» горожане запросто говорят «объездун».

Итак, что такое Екатеринбург, родившийся из Свердловска и Ёбурга? Это четыре десятка небоскрёбов, 7 тысяч домов, 33 тысячи фирм. Шестьсот кафе, 180 школ, 73 больницы, 40 ночных клубов, 18 театров, 13 стадионов. Метро и цирк, зоопарк и аквапарк, и ещё многое другое и десяток гигантских заводов.

Всё получилось очень некрасиво. Оскорбительно для таланта и бескорыстия мастера. Неизвестный молчал 12 лет. А в 2005 году в Челябинске по гипсовой отливке «Маски» вдруг задумали сделать бронзовый монумент, чтобы водрузить его над расстрельными рвами Золотой горы, и Неизвестный потребовал от Худфонда отдать отливку, ведь денег за неё никому не начислили — ни автору, ни фонду, а памятника нет. Вот тут-то чиновники и упёрлись.

Дело не в чести города. Дело в том, что отдать отливку — значит признать крах проекта. Признать крах проекта — значит выплатить Неизвестному 700 тысяч баксов. И мэрия Екатеринбурга села на отливку, как собака на сено. Неизвестный подал в суд. В 2006 году суд признал правоту мастера. Отливку автору вернули.

Правда, в Челябинске «Маску скорби» всё равно не поставят. И в Воркуте не поставят. «Маска скорби» окажется лишь одна — в Магадане. Её возвели ещё в 1996 году. А Ёбург, получается, плюнул в душу старому художнику. Так нельзя.

Сигарев — эталонный европейский режиссёр минерального вкуса «Берлинале», а не ароматизаторов с каннских фуршетов. И в то же время Сигарев — страшный, русский, подлинный, обжигающий, как двести пятьдесят граммов после полыньи.

Ёбург всплывает в драматургии Александра Архипова — потустороннее, может быть, инфернальное, мистическое измерение города и жизни, в котором люди доигрывают то, что недоделали в реальности. Но ничего хорошего нет ни там ни тут: люди себя развоплотили, судьбы хватает только на то, чтобы написать одну стихотворную строчку. Сам Архипов после курса Коляды поступил во ВГИК, а кресло главного редактора Свердловской киностудии сменил на кресло редактора знаменитой кинокомпании СТВ. Почти что по собственному сценарию: «ЧИК. Как ты думаешь, в Москве есть бог? ВАЛЕРА (убеждённо). В Москве всё есть».

Удивительно: лидеры ОПГ «Уралмаш» оказались идеалистами. Сначала они хотели нагнуть весь мир, потом хотели осчастливить его. Идеология группировки эволюционировала: сперва было — «ограбим всех!», потом — «ограбим чужих!», а под конец стало — «поможем своим!». Журналист Сергей Плотников писал: «У уралмашевских всегда был этакий большевистский синдром — установление собственной справедливости. Отнять у плохих парней и отдать хорошим. Мол, мы всех плохих ребят перекосим, и будет у нас капитализм с человеческим лицом».