Июнь

Книга-агония, душная и липкая.
Интересное мнение, проходящее сквозь всё повествование, что война в июне сорок первого была необходима. Необходима, потому что ничто иное не дало бы тот выход до предела дошедшему градусу общественного напряжения. Потому что ничто больше не могло бы объединить людей - граждан этой громадной страны, таких полярно разных. Глобальное разрушение, смерть, уничтожение. Было. Необходимо.
Не могу согласиться с таким мнением Дмитрия Быкова. И не могу его опровергнуть. Но смотреть с такого ракурса мне тяжело. А тем более - искать аналогии с нынешним положением вещей.
В книге очень много хлёстких описаний, много текста, который можно цитировать. Достаточно тонко прописаны чувствования героев - достаточно для того, чтобы им сопереживать, только этого мало, чтобы проникнуться симпатией. Читается легко, но последнюю треть я через себя продавливала.
Пожалуй, если б я могла сейчас, уже зная содержание, выбрать, читать мне это произведение или нет, я бы, наверное, не стала. Хотя об уже прочитанном не жалею. Спорно. Странное послевкусие.

Товарищ мой, много более меня проницательней, по прочтении романа заявил, что это и не роман вовсе, а компиляция вырезок из первого тома большой эпопеи, про которую Быков говорит, что её написать некому, а на самом деле он её или пишет или уже написал;
эпопеи, в которой не только объясняется желание и ожидание войны в обществе, но и проговаривается подготовка Сталиным к превентивной войне против Германии под видом освобождения Европы от Гитлера (сценарий Суворова), чем и объясняются неудачи первых лет (сначала – желанием пропустить первый удар, чтобы иметь повод ответить до самого Ла Манша, потом – нежеланием, да и неспособностью армии вести именно такого рода войну);
эпопеи, в которой проговаривается заслуженность и в чём-то даже благодатность именно такой войны по отношению к народу, который поедал сам себя сначала в гражданскую, но не насытившись, продолжил тоже самое в другой форме в 30-е;
и – в конце концов – в такой эпопее показывается принципиальная разница между фашизмом и большевизмом (при всей их внешней похожести), благодаря которой Бог создал ситуацию, в которой Сталин получил удар в самой невыгодной позиции – позиции человека, замахнувшегося для удара; но именно так СССР/Россия уберёгся от осквернения себя агрессией против Европы, война стала действительно справедливой и действительно отечественной; ну, а в качестве издержек, справедливость её до сих пор не даёт нам возможность осмыслить её всесторонне и непредвзято.
Не знаю, прав мой товарищ или нет, но - на мой взгляд - перед Толстым задача стояла менее сложная. И если Быковым или кем-то ещё такая эпопея уже написана (реально писательский подвиг), то чтобы решиться опубликовать её сейчас, нужен ещё один, хоть и другого рода, но подвиг не меньший.
Возвращаясь же конкретно к «Июню», обращаю внимание на следующее: в третьей части, где ГГ – литератор, освоивший приёмы заговаривания с помощью текста читающего его, даются в общем виде также и правила составления такого рода текста-заговора; при этом сам роман по своей структуре этим правилам соответствует весьма гладко; остаётся только гадать, на что именно и кого конкретно (всех своих читателей или кого-то персонально) заговаривает Быков. Или же это просто игра, придающая произведению дополнительную элегантность? …Или дополнительную легкомысленность, сбивающую со следа?

Роман о предчувствии войны в трёх частях с эпилогом. Действие всех частей заканчивается 22 июня 1941 года.

В первой части талантливый и прямолинейный студент-поэт из хорошей еврейской семьи подвергается гонениям по оговору однокашницы. Параллельно активно занимается своей личной жизнью и тренируется бить женщин (на самом деле одну женщину) по лицу. Сосед Лёня напутствует его добрыми словами и видится ему ангелом-хранителем.

Во второй части журналист той же национальности крутит роман с Ариадной Эфрон, и всё вот это про семью Цветаевой и Мулю Гуревича. Ариадна хлопочет о комнате для соседа Лёни из первой части.

В третьей части безумный редактор пытается методами НЛП запрограммировать Сталина сначала на избегание войны, а потом наоборот. Распечатки статей в редакцию возит шофёр-Лёня из первых двух частей. Эта часть вообще, конечно, самый кайф.

В эпилоге Лёня с дочкой собирают грибы-ягоды в лесу.

Роман классный, интересный, написано изящно, читать приятно.

«Июнь» стал первым знакомством с Быковым-писателем. Безусловно, будучи уже немного знакомой с Быковым-литературоведом, от книги ожидала как минимум лингвистического наслаждения и качественных мыслей, с которыми с готовностью собиралась соглашаться. В целом в содержании книги не разочаровалась, но разочаровалась в форме, причем так крепко, что это разочарование лезет вперед положительных впечатлений, да и вообще каких-либо мыслей о книге.
«Июнь» выпущен редакцией Елены Шубиной, которую, как написано в интернетах, характеризует «высококлассный стандарт редакционной подготовки текстов». В выходных данных книги указаны 4 (четыре!) корректора и три редактора – младший, литературный и ответственный. И при этом в книге (кучненько во второй части) – 10 ошибок/опечаток. По большей части, конечно, просто «слетевшие» пробелы, но когда испаряется пробел между «не» и глаголом, опечатка становится дурнопахнущей. «Аля… предугадывала делания» - приходится сперва потупить, чтобы потом догадаться, что имелись в виду желания. «Он казался истинным европейцам» - не понимаешь, кем же Горелов казался этим самым истинным европейцАм, пока не доходит, что он этим европейцЕм и казался. Да блин, даже в одном из немногих французских слов сбежала буква! Короче, классический случай, когда у семи нянек дитя оказалось без глаза. Я не знаю, может, я зря придираюсь, может, правильность написания всех слов в книге – это уже архаика. Может, надо просто концентрироваться на содержании, а форма – хрен бы с ней? Но все равно считаю такое количество ляпов на одну книгу, героями которой, на секундочку, являются поэт, журналист и лингвист, - неприемлемым. В глубине души я еще была уверена: в конце книги окажется, что все эти ошибки – это такая задумка, которую я сразу не поняла. Ну типа как в «Цветах для Элджернона». Хотя учитывая, что «Июнь» пропорционально является управляющим текстом, а во второй части УТ передающийся читателю приказ закодирован на уровне букв, то, вероятно, все эти ошибки неспроста, а часть приказа. Который, собственно, до меня не дошел…
Также мне непонятно, почему театральная студия собиралась дважды в неделю – по средам и субботам, но когда Гвирцман собирается встать и едко высказаться о пьесе, он размышляет о том, что любит эту студию и эти забавные вечера, и по вторникам (?) ему есть куда себя деть. Но может, просто после Нового года изменилось расписание репетиций, а Быков нам просто не сказал, как и не говорит ничего о каждом незначительном второстепенном персонаже – ни кто он, ни какое отношение имеет к Мише. Это знает Миша, а мы просто смотрим Мишиными глазами. Наверное, так.
Непонятно, почему не стареет Гордон. Когда он знакомится с Алей, ей 22, а ему 37. Проходит время, и Алин возраст меняется – упоминается и что ей почти 23, а потом 24. Но спустя почти полтора года отношений Гордон на даче говорит Алиным родителям – мол, да, мне 37… Но может, тут есть что-то от Дориана Грея или еще от кого, а я просто не поняла…
Непонятно мне и почему в 20-х числах июня 1941 года на Истре, в Московской области, куда Гвирцман отправился на педпрактику, уйма грибов – да не каких-нибудь колосовиков, а белых да подосиновиков. А 22 июня 1941 года шофер Леня ведет дочку в лес возле Кратова, Московской же области, и грибов там нет, ведь откуда же им взяться – еще рано… Вот в этом году у нас была уйма грибов в лесах (знамение беды?), так инстаграм пестрел боровиками у жителей как Витебской, так и Брестской области.
В общем, пока что на переднем плане обида за Быкова-писателя, которому издательство несколько подгадило, а еще тревога за то, что я все не так поняла, а точнее, не поняла вообще ничего, а все так и задумывалось. Ну и через все это лезет мысль об эмоциональной скудности поколения 1920-30-х годов. Надо ее подумать.

Роман повествует о трех героях, которые, по своей линии судьбы, между собой ни как не связаны. Но их объединяет информационная атмосфера происходящего в обществе. Их объединяет лихорадочное поведение правительства в период до наступления месяца, обозначенного в названии романа. Одна из историй весьма откровенна, но эта откровенность лишь подчеркивает, что все мы люди и тема Х одна из составляющих нашей жизни и вычеркнуть ее ну ни как нельзя.
Но главное в другом. В том, что герои историй умеют читать между строк, в том, что они научились фильтровать поступающую к ним информацию.
Роман 100% к прочтению. Он говорит нам о том, что в нынешнее время, когда отовсюду водопадом льется фэйковая информация, когда фактически развернута информационная война, когда главное это не факты, а ляпнуть, что бы быть первым, как важно грамотно фильтровать информацию и учиться читать между строк.

Давно стало модным по любому поводу сравнивать текущий год с 1937-м, самым кровавым мирным годом в новейшей российской истории. Если не считать годы войн, революций и голода... В новом романе «Июнь» Дмитрий Быков сравнил текущий, 2017-й, с 1941-м, годом перед большой войной.

Для Второй мировой войны 1941-й был третьим годом и русские войска уже два года как воевали на разных фронтах, но одна из причин, по которой так прочно живёт миф о том, что война началась в июне 1941-го и состоит в том, что те, кто её пережил, отсчитывают её именно с этого июня. В романе Быкова война, конечно, давно к июню 1941-го, идёт и периферийные персонажи на ней даже гибнут, но основные герои войну эту, уже идущую, только предчувствуют и этот когнитивный диссонанс, очень точно переданный Быковым, самый важный и самый тревожащий элемент книги.

Чтобы описать книгу, не пересказывая, можно поставить её между другими произведениями, как будто создавая интервал, фигуру, внутри которой книга умещается. Вот я бы "Июнь" поставил между романами Кажуо Ишигуро, в которых нет никакой фактуры, но которые оставляют чёткое, запоминающееся ощущение и "Московской сагой" Василия Аксёнова. Аксёнов опубликовал свой замечательный роман невовремя, опоздав к тому быстротечному времени, когда читающая публика глотала всё, что писалось и печаталось про сталинские годы - к 1992-ому все были по горло сыты Сталиным и начинали озабачиваться растущими материальными сложностями. Быков в 2017 пишет для публики, которая, наоборот, уже перестала беспокоиться о возможной нехватке еды, не слишком опасается 1937-ого, но зато всерьёз беспокоится о том, не в 1914-ом ли году, последнем году десятилетий глобализации, мы сейчас живём. Если глобализация, со всеми этими дачами на Ривьере, лекциями в Лондоне и конференциями в Вене свернулась, на тридцать лет, сто лет назад, почему ей не свернуться сейчас?

Если бы Быков был бы Ротом, или Байет, или, в конце концов, Ишигуро, он бы и писал про август 1914-го. Но Быков - русский писатель, то есть писатель для читателя, у которого "месяц, когда кончился мир" - это июнь 1941-го.

Пусть канва и ткань не уступают Ишигуро, Быков не был бы Быковым если бы дал отдохнуть своей энциклопедической эрудиции. Умберто Эко ввёл моду вставлять в роман небольшую монографию на какую-то историческую тему. Толстому с Диккенсом, да и Фитцджеральду с Пастернаком хватало собственной драмы романа, чтобы держать читателя в тонусе. Но читатель в ХХ веке хочет, помимо судьбы героев, узнать из романа ещё что-нибудь, что можно зачесть в самообразование. В "Имени розы" содержится, фактически, небольшой курс лекций по истории христианских ересей. Перес Реверте потом поставил это процесс на поток, вставляя в каждый роман лекции на какую-то культурно-историческую тему, но это сейчас делают все, не перечислишь. Иногда - как в "Обладании" Байет, это оправдано сюжетом, иногда искусственно. Быков делает, и не в первый раз, следующий шаг. Помимо основной темы романа, там ещё и лекции по истории русской литературы, дополнительные главы. Но в духе современных образовательных программ, курс построен на упражнениях и самостоятельных работах. Читель должен сам поработать с источниками и словарями. Что там написал Тынянов – моей, любителя Тынянова, эрудиции не хватает. Но я восторженно чувствую восторг специалиста по Тынянову, улавливающего важный намёк. (Или я это зря? Булгаков в "Белой гвардии" пнул, без особой связи с центральными линиями, Шкловского - ну и пнул, величия это великому роману не убавило.)

Для будущего исследователя Быкова "Июнь" будет очень важен, потому что в третьей части писатель описывает самого себя. Свою стратегию и тактику, объяснение важнейшего мотива, из которого черпается бесконечная энергия для всех этих колонок, стихов, лекций, выступлений. Мне доводилось быть на выступлениях Быкова на митингах оппозиции и на банкете Совета по внешней и оборонной политики, в Москве и Чикаго, читать его лекции про литературу и про политику, колонки в "Собеседнике", журнале РЖД и каких-то других транспортных изданиях, не говоря уже про стихи и прозу. И это всё, что мне, поклоннику быковского таланта, казалось непроизвольной реакцией на события 2011 года - эта мелькающая череда новых проектов, поездок, произведений, вдруг оказалось продуманной стратегией, результатом открытого у себя дара. Конечно, писатель такого масштаба и такого интереса ко всему что говорится и пишется, не мог не учитывать, что кто-то прочёт третью часть июня как его "рассказ про себя", про себя в июне 1941-го и, одновременно, про себя в "июне" 2017-го. То есть эта откровенность отлично сделана и поэтому достовернее, чем была бы в исполнении Быкова откровенность настоящая. Когда читаешь в детстве, представляешь себя мушкетёром, героя или хотя бы братом героя - и спасаешь мир, а когда пишешь роман или колонку, то нужно верить, что мир управляется твоими романами и твоими колонками.

Что гениального в "Июне" - в том числе и по сравнению с лучшими образцами Быкова - это то, что в нём нет ответа. Кто-то из великих предложил когда-то самый короткий драматический сценарий: первый кадр - целующиеся парень и девушка, второй - спасательный круг с надписью "Титаник", качающийся на волнах. Так же просто написать, в качестве заголовка, "Завтра была война" и самая дешёвая драма внутри книги, до перечисления того, что стало с персонажами завтра, покажется значительной. Быков распорядился этим "завтра была война" мастерски - и дешёвая драма кажется значительной и драма настоящая только выигрывает на фоне дешёвой.