— Сегодня мой день рожденья, — весело заявляет она. — И на своем празднике я никому не позволю скучать. Тем более себе самой.

О тебе говорят, как о неодушевлённом предмете: Думаешь, он нас слышит? Понимает что-нибудь? Твоё мнение никому не интересно, тебя даже не спрашивают… Ты живёшь в полной изоляции, но по-прежнему чувствуешь, думаешь… Вот он истинный ад, голый ужас, без наносной цветистости средневековых представлений. Полнейшая изоляция. А я обращаюсь к тебе: научи, как найти контакт с людьми. Дай мне надежду.

Он принадлежит к тому типу людей, которые разламывают печенье на две половинки и одну оставляют на потом.

Будда. Путешествие Фродо в Мордор. Пресуществле-ние. Дороти и Тото. Пасхальный кролик. Инопланетяне. Чудовище в шкафу. Воскрешение мертвых к судному дню. Жизнь по велению карт… В разные периоды жизни я во все это верила. Или делала вид, что верила. Или делала вид, что не верила.

Упертый идиот. Рыжие все такие. Упаси господи с ними связываться.

- У всего есть душа <...> У всего, что существует.

Во мне кипящим молоком поднимался неукротимый гнев.

Странствуя, мы регистрируемся в гостиницах под разными именами. Идём по жизни, не оставляя следов, не отбрасывая тени. Как привидения.

Любому необходимо иногда расслабиться, побаловать себя роскошью.

Каждый край самобытен, и возвращение в город, где ты жил когда-то, сродни возвращению в дом старого друга.

Участие не всегда приносит облегчение, иногда лучше выплакать своё горе.

И всё же что-то во мне вопит — это несправедливо! — в детской надежде на чудо. Это опять голос матери. А Арманда знает, что чудес не бывает.

Никто не вправе толковать законы Божьи в угоду личным интересам.

Никому нельзя доверять. Даже себе самому.

— Не представляю, как можно прославлять смерть, — наконец сказала она.
— А они не смерть прославляют. Жизнь, — объяснила я. — От начала до конца. Даже её печальное завершение.

Жалкое существование в мучениях не всегда лучшая альтернатива.

В шесть лет ты способен постигать тонкости, которые годом позже уже будут вне твоего разумения. За папье-маше, мишурой, пластиком она пока ещё видит настоящую, настоящее волшебство. Она поднимает ко мне лицо. Её глаза, сине-зеленые, как земля, открывающаяся взору с большой высоты, сияют.

Вообще-то я давно уже объяснила всё дочери — втолковала и про лицемерие церкви, и про охоту на ведьм, про преследование бродяг и людей иной веры. Она понимает. Только вот усвоенные понятия плохо переносятся в каждодневную жизнь, не примиряют с одиночеством, с утратой друга.