Карл Назаров
"РОМАН О ВЕЛИКОМУЧЕНИКЕ ПИЛАТЕ, МАСТЕРЕ И КОКТЕЙЛЕ "МАРГАРИТА"
Анхель де Куатьэ.
ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ
Анхель де Куатьэ – мексиканец французского происхождения, потомственный шаман. Его личность окутана тайной. «…Высокий худощавый мужчина лет тридцати-тридцати пяти в элегантном черном сюртуке… Смуглый брюнет с вьющимися, спадающими на плечи волосами. Высокий лоб, карие глаза, тонкий нос с горбинкой, большой рот, скулы, ямочка на подбородке…» – так описал Издатель таинственного мексиканца в предисловии к книге «Схимник». Его дед по материнской линии – навахо, настоящий индейский шаман. Его отец – француз, всю жизнь искавший свою судьбу и нашедший ее в Мексике. С детства Анхель воспитывался своим дедом, освоил теорию и практику индейских шаманов, научился контролировать сновидения и толковать знаки. Он долгое время прожил в России и предпочитает писать именно по-русски, будучи уверен, что именно русский язык более всего подходит для раскрытия тайн бытия.
— Это можно выразить короче, одним словом — Вася Пупкин, — сказал прокуратор и спросил: — Родные есть?
- Есть, - ответил Вася. - Девушка. Она говорит, я мало зарабатываю. В кино води, цветы дари, роллы покупай, а деньги-то из воздуха не возникают. Опять же, всякий мастер печатного слова мечтает понежиться немного у края бассейна в окружении юных дев и со стаканом коктейля "Маргарита" в натруженной руке...
— Знаешь ли грамоту?
— Да. Ну, кое-как.
— Знаешь ли какой-либо язык, кроме русского?
- Знаю. Язык падонкафф.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
Пилат заговорил "по-подонкаффски":
- Аффтар, выпей йаду! И убей, наконец, сибя ап стену! - И перешел на нормальный: - Знаешь ли ты, разбойник, как болит у меня голова? И причиной тому - ты, и твоя пафосная, бездарная, неуклюжая, пустозвонная писанина! Сперва был Коэльо, коего нигде, кроме России, не почитают за писателя, а теперь нарисовался еще и ты клепать подобное!
Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил:
- Моя девушка говорит, игемон, что я пишу значительно лучше Коэльо, и теплый клетчатый плед в сочетании с моей "писаниной", как ты изволил выразиться, становится в десять раз теплее и клетчатей...
Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.
— Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, — говорил монотонно прокуратор, — а попадаются и шарлатаны-борзописцы. Ты, например, из той же проклятой породы. Только послушайте это!
Писец вручил ему длинный свиток с выписками из книги и прокуратор, тяжко вздохнув, начал зачитывать:
Незнакомец быстро подошел ко мне и произнес: «Вы будете издавать эту книгу. Пожалуйста, не медлите. Это очень важно». Слова прозвучали четко, с каким-то незнакомым мне акцентом. Потом он положил передо мной рукопись, улыбнулся кончиками губ, развернулся и вышел столь же неожиданно, как и появился.
- А прислушивается он, наверное, уголками ушей! - фыркнул Пилат. - А какого это:
Догадываюсь, что досужие критики уже через пару недель будут спорить о ее литературных достоинствах. Но мне, признаться, заранее смешно, когда я об этом думаю. Я бы сказал о ней так: магия текста плюс абсолютная, безоговорочная магия смысла.
- Ты и мне это скажешь? - спросил прокуратор. - Под "досужими критиками", полагаю, подразумеваются все, кому не понравился этот бред, включая меня? Тебе и сейчас смешно?
Арестант молча созерцал свои туфли.
Прежде чем вы перейдете к чтению «Схимника», я хочу раскрыть еще одну тайну. Мы уже получили вторую книгу этого автора. Но на сей раз личной встречи с ним не было. Рукопись просто лежала в почтовом ящике издательства. Разумеется, я ее прочел, причем сразу, и нахожусь под еще большим впечатлением. Кажется, что с каждым днем автор узнает все больше и больше, открывает свою тайну, и я слежу за этими открытиями завороженно. Неужели это действительно правда?!
- Я всегда считал, что слово печатное - дурман, наркотик, - устало проговорил прокуратор. - Но если сажаешь ближних своих на этот наркотик, то позаботься хотя бы о качестве! А вот это? Хотя это настолько не ново, что уже и не раздражает...
С тяжелым сердцем я уезжал из солнечной Мексики в заснеженную Россию. Я еще не знал, что отправляюсь в страну, которая скоро станет защитницей всего нашего Мира. <...>Мы стоим на пороге эпохи Водолея. Мы входим в зону великого испытания человеческого духа. Водолей – расчетливый и амбициозный прагматик. Как предсказано, он победит эмоциональность и чувственность Рыб. И только Россия способна устранить негативные аспекты этого знака, это ее эпоха.
Мексика встретила меня слезами матери.
И если ты не хочешь потерять себя в пучине своего подсознания, ты должен уметь контролировать свои сновидения.
- Просто бред.
Я принес жертвы богам, разложил в нужном порядке символы моих индейских предков, а потом использовал соки кактуса, чтобы вернуть себе утраченную связь с подсознанием.
- Аффтар, выпей йаду, сказал я. О наркотиках речи не шло!
Пустыня приняла меня раскаленным песком и обжигающим солнцем.
Миновали седьмые сутки, когда над линией горизонта опустилось небо.
Мысли пронеслись по мне, словно скоростной поезд.
О, моя голова! - прокуратор трагическим жестом вскинул руки к вискам.
Вода еще сомкнута холодом
- Не знал, что вода делится на две половины...
– Если ты не выполнишь своего дела, я никогда не обрету покоя по ту сторону жизни. Мне не будет там места… – она говорила эти страшные веши, но весь ее образ оставался спокойным.
- Боги!
Далее мне предстояло вернуться в свое астральное тело и снова овладеть им.
- Что там у нас предусмотренно за мужеложество? - хмуро спросил Пилат.
- Смертная казнь через четвертование, - рыкнул кентурион Крысобой. - А ежели сопряжено с извращениями, как тут, то сперва кастрация.
При этих словах бедный автор немало смутился духом; он побледнел и затрясся как осиновый лист, хотя сравнение это и кажется нам чрезмерно избитым. Прокуратор же продолжал:
– Я посылаю тебя в Россию, – сказало мне Солнце.
– Я благодарен тебе за это! – ответил я.
Вдруг сквозь небольшую щелочку собственных век я увидел двух буддийских монахов в ярко-оранжевых одеждах.
- Душегуб по прозванию Кожаное Лицо, - сказал игемон задумчиво, - мог видеть сквозь чужие веки, ибо сдирал лица со своих жертв и напяливал на свою уродливую физиономию... 
- Я имел в виду совсем другое! - в ужасе завопил несчастный автор.
Игемон продолжил:
Дальше...
Кто-то пытался поднять эти четки вперед меня. Он даже наклонился для этого.
- Чтобы поднять вещь с земли НЕ наклоняясь, - молвил прокуратор, - должно быть обезьяной.
И еще чьи-то женские голоса.
Жестом он сделал знак, и мои похитители, поклонившись, молча скрылись за дверью.
И не успел я подумать над этими его словами, как суфий взял уже с подноса свой колокольчик и звякнул им. Двери распахнулись, и я снова увидел темноту надетой на меня повязки.
Я простой парень из простой семьи, без образования и с единственной школой – школой войны.
- Ну, это скорее уж о тебе самом, ибо то, что ты посещал обычную школу, вызывает у меня большие сомнения...
У меня же ничего с собой нет, кроме надетых на меня брюк, рубашки и паспорта!
- Как человек может надеть на себя паспорт? - спросил игемон.
Но бедный сочинитель уже не слышал. Не в силах выдержать тяжкий взгляд налитых кровью глаз прокуратора, он лишился чувств и лежал теперь, подобно грязной тряпке, на каменных плитах.
- Прикажете привести в чувство, игемон? - спросил Марк Крысобой, разворачивая длинный хлыст.
- Завтра, - устало сказал Пилат, потирая раскалывающиеся виски. - Клянусь, когда тот германец ударом палицы смял шлем у меня на голове, то это не вызвало сотой доли тех мучений, что я испытываю сейчас... Мы продолжим допрос - но позже... позже...
И он, пошатываясь, вернулся во дворец, и белый плащ с кровавым подбоем висел на его плечах, как перебитое крыло...
... Солнце стояло уже высоко в зените, когда прокуратор снова вышел на двор. С тяжким вздохом опустился он в кресло; извечная мигрень не отпускала, а при мысли о новой порции "просветляющего текста" хотелось завыть зверем. Игемон дал знак Крысобою, и тот удалился. Вернулся он, ведя перед собою пленника. Ночь, проведенная в страшной Антониевой башне, определенно сказалась на нем. Он не выглядел уже столь самоуверенно, как в тот момент, когда впервые предстал пред грозным взором пятого прокуратора Иудеи. Напротив, согбенные плечи и поникшая голова придавали ему вид смиренный и виноватый; прокуратор, впрочем, нисколько не сомневался, что очутившись на свободе бумагомарка тотчас же весело поскачет в издательство, потрясая свеженькой, на бегу писаной рукописью, в коей он, Пилат, будет представлен отюдь не в лучшем свете.
Лысый писец молча подал Пилату новый свиток. Игемон, развернув, стал зачитывать новые "перлы":
– Ты кем работаешь-то?
– Я не работаю сейчас. Как из армии пришел, так: и не работаю. Поучился, но все пустое.
- Стой, у тебя раньше было сказано, что вся его школа - армия!
Волной меня понесло вдоль сцепленных рук, через рукопожатие, и я оказался внутри моего собеседника.
- Что ж это за кактусы такие?!
Погода была ужасная, даже в здании слышался дождь.
– «Платон мне друг, но истина дороже» – это, кажется, Аристотель сказал? – признаюсь, я сам себе удивился, употребив к месту этот совершенно непонятный мне до сих пор афоризм.
- Верно, где уж твоим героям понять столь сложный афоризм...
– Так Платон был буддистом?! – я ушам своим не верил.
– Ну, в каком-то смысле – да. Он знал ту же истину, – ответил Сергей Константинович. – Только вот мы не послушали Платона. Мы поверили Аристотелю, который был слишком далек от Небесного Свода. И вот посмотри теперь на западный мир, во что он превратился. Все опять встало с ног на голову. Мы не видим главного, растрачиваем свою жизнь на бессмысленные занятия, тратим общую для всех нас энергию Света. И я думаю, это плохо кончится.
— На свете не было, нет и не будет никогда более нахального и самодовольного существа чем ты! — сорванный и больной голос Пилата разросся. - Как смеешь ты, человечек, не способный связать двух слов без ошибки, судить в своем бульварном, низкопробном сочинении для ленивых школяров о истинах, тебе не понятных и людях, чьи имена вошли в историю!
- Послушай, дядя, - сказал сочинитель, от обиды вдруг совершенно забывший, перед кем находится, - сочинения мои читают не одни лишь школяры, а вполне даже взрослые и неглупые люди, и рейтинг мой на Фантлабе не ниже семи-восьми баллов. Так что никакой я не...
Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни:
— Преступник называет меня "дядя". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.
Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.
Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
Выведя арестованного из-под колонн в сад, Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:
— Римского прокуратора называть — игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
Арестованный пошатнулся, но совладал с собою, краска вернулась, он перевел дыхание и ответил хрипло:
— Я понял тебя. Не бей меня.
Через минуту он вновь стоял перед прокуратором...
- Продолжим, - сказал прокуратор, злорадно усмехнувшись. Что там у нас дальше? Пророчество!
В своей прошлой жизни Гэсэр сказал: «У Меня много сокровищ, но Я дам их Моему народу лишь в назначенный срок. Когда воинство Северной Шамбалы принесет с собой силы спасения, тогда открою Я горные тайники. Все разделят Мои сокровища поровну и будут жить в справедливости. Золото Мое было развеяно ветрами, но люди Северной Шамбалы придут собирать Мое Имущество. Тогда заготовит Мой народ мешки для богатства, и каждому дам справедливую долю. Можно найти песок золотой, можно найти драгоценные камни, но истинное богатство придет лишь с людьми Северной Шамбалы, когда придет время послать их».
- Это, конечно, русские. Их пошлют, они придут и всем щедро выдадут люлей...
Перед последней схваткой с силами Тьмы белый Гэсэр появится из небытия и войдет в храм с багряным агнцем на своих руках. Тридцать три светильника загорятся, когда он скажет: «Кто здесь живой?!»
- Ясное дело: светильники!
Я пытался кричать и сопротивляться. В ответ на это меня сначала одели в наручники
- Хорошая одежда, очень полезна для таких прохвостов, как ты...
И только люминесцентные лампы лестничных клеток рисовали во мраке над парадными столбы слабого света.
- Здесь ты пытался высказаться образно, литературно... О! Мой лоб! Моя голова!
Мое тело болело и ныло, но это почти не сковывало движения. Заговоры маленького монаха сделали свое дело. Впрочем, даже если бы оно и не двигалось, теперь бы я всё равно заставил себя найти загадочного схимника.
Но этот мальчик вызывал во мне всю силу возможных положительных чувств...
– Свернем? – спросил я, формулируя свой вопрос в форме утверждения.
- О Боги, что за канцелярит!
Прыгающий детский подчерк вывел для меня четкую инструкцию
Зловещая, неосвещенная тень монастыря навевала дурные предчувствия.
- Покажите мне освещенную тень...
Среди монахов снова началось какое-то брожжение...
- Неужто монахи сии - прогнившие ходячие трупы, именуемые "зомби"?
Невероятный шум – треск, взрывы, грохот – были гласом дикого хищника, членящего свою добычу.
- Это производная от русского слова "х...ярить"?
И плюс мои ощущения, которые ощущают другие люди.
В любом случае, если мы найдем Скрижали и узнаем законы преодоления страха, отлучившего нас от Источника Света, нам нужно будет как-то рассказать об этом. Это знание необходимо каждому человеку. Мы должны научиться не бояться смерти, все должны научиться. Источник Света не останется здесь из-за одной или двух душ, мы должны объединяться и помогать друг другу. В этом каждый заинтересован лично.
Наш мир в опасности. Слеп тот, кто этого не понимает, и глуп тот, кто считает, что его спасут деньги, чувства и даже просто вера. Проблема нашего мира не в источниках энергии и не в научном прогрессе, не в экономике и не в политике, и даже не в падении культуры, а в том, что происходит с нами самими.
Ты напишешь книгу…
И я написал эту книгу. И я напишу вторую, потому что первая Скрижаль уже найдена Напишу ли я третью?.. Найдем ли мы вторую Скрижаль?.. Этого я не знаю, потому что даже Источнику Света неизвестно будущее, даже Ему неизвестна Его Судьба.
— Это никогда не кончится! — вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Вася Пупкин отшатнулся. Так много лет тому назад в долине дев кричал Пилат своим всадникам слова: "Руби их! Руби их! Великан Крысобой попался!" Он еще повысил сорванный командами голос, выкликая слова так, чтобы их слышали в саду: — Преступник! Преступник! Преступник!
- Осмелюсь возразить, игемон, что каждый зарабатывает чем может, - тихо сказал писатель.
- Есть много способов добывать деньги! - заревел прокуратор. - Можно пахать! Чистить конюшни! Отхожие места! Но занимться делом, к коему нет ни малейшего таланта, да еще и выдавать за некую Высшую истину!
А затем, понизив голос, он спросил:
— Василий Пупкин, веришь ли ты в каких-нибудь богов?
— Бог один, Золотой Телец, — ответил Василий, — в него я верю.
— Так помолись ему! Покрепче помолись! Впрочем, — тут голос Пилата сел, — это не поможет.
— А ты бы меня отпустил, игемон, — неожиданно попросил арестант, и голос его стал вкрадчив.
— Молчать! — вскричал Пилат и бешеным взором проводил ласточку, опять впорхнувшую на балкон. — Ко мне! — крикнул Пилат.
И когда секретарь и конвой подошли, Пилат объявил, что утверждает смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Василию, и секретарь записал сказанное Пилатом.
- А сию богомерзкую писанину, - скомандовал прокуратор, - приказываю немедленно повсюду собрать и сжечь. И свиток с выдержками - в первую о... О-о-о-о!!!
Он не договорил. Лицо его исказилось от приступа боли, и болела, на сей раз не голова. Прошлым вечером лежащий на ложе в полумраке прокуратор сам наливал себе вино в чашу, пил долгими глотками, по временам притрагивался к хлебу, крошил его, глотал маленькими кусочками, время от времени высасывал устрицы, жевал лимон и пил опять. Очевидно, устрицы впрок не пошли. Подхватывая на бегу плащ с кровавым подбоем, прокуратор с юношеской резвостью понесся в направлении ближайшего нужника. Это отхожее место около самой дальней стены сада предназначалось для рабов, но игемону было все равно. Он распахнул дверку в вонючее маленькое помещение. Черное лицо раба-африканца, сидевшего на очке, посерело, в глазах его появился смертельный ужас, он задрожал и едва не провалился, но прокуратор, подхватив его одной рукой, вышвырнул бедолагу из нужника и сам плюхнулся на вожделенное место.
Только лишь спустя несколько минут радость облегчения сошла с лица игемона: в туалете совершенно не было бумаги. Пилат, пробормотав витиеватое проклятие, задумался уже было над тем, воспользоваться ему белым плащом или сразу пальцем, как вдруг взгляд его упал на свиток с писаниной "Анхеля де Куатьэ", который он забыл выпустить из руки.
- А ведь хотел сжечь его! - воскликнул Пилат и засмеялся, словно мальчишка. - А все-таки верно сказано у Булгакова: рукописи не горят! Да и польза от сего сочинения все же есть, и немалая.
И, злорадно посмеиваясь, жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтийский Пилат оторвал от свитка самый большой кусок...
81 понравилось
