Мальчик, идущий за дикой уткой

Режиссёр, сценарист, писатель, блестящий рассказчик, настолько что, только и остается хохотать, мотать головой и прицокивать языком от удивления. Человек, обладающий редким даром в любых событиях жизни видеть нечто особенное, любопытное, поучительное ... и непременно достойное улыбки. Вот у него кружится голова от запаха магнолий, вот он пишет любовное письмо на листке этой самой магнолии, а вот сидит «в затертом мамином халате» и пьет чай с малиновым вареньем — «какое счастье»!

Его проза (где нет ни одной серой или избитой фразы) напоминающая прозу Маркеса и Довлатова наполнена солнечным юмором и приправлена нотками трагикомизма. У «Грузинского Феллини» только и остается гадать, где же здесь правда, а где ложь. Впрочем, автор призывает: «Не разглядывайте мои строчки сквозь лупу дежурного следователя». Признаться, не очень-то и хотелось. Ведь чувствуешь себя путником, случайно забредшем в гости к радушному хозяину. Только вместо пышного грузинского застолья — десятки забавных историй. Истории, которые едва ли надолго останутся в памяти, но которые хочется читать.

Густой, наваристый, ароматный, горячий - как хаш. И я - хашист!
Прекрасный сборник рассказов-мемуаров. Только не ищите последовательного рассказа. Эта книга, как разноцветные стеклышки, рассыпавшиеся из калейдоскопа.
В ней: картотека Чарли Чаплина; шотландцы в килтах в революционном Батуми; англичанин смотритель за телеграфными столбами, запускающий воздушных змеев; актер, обладающий таким магнетизмом, что когда он гладил деревья, к нему листья поворачивались; шаровые молнии; слоники на счастье от Берии; канатоходка в халате и мартенсах; Цветаева и тигр; Пушкин и пастух; будущая жена и люстра из муранского стекла, утопленная в канале; Пьер Ришар, летящий на мотоцикле; Хамдамов со своим подвалом и гениальными рисунками; режиссер, который снимал так. как Квирикадзе и задумал - Бахтияр Худойназаров; орден Галактиона Табидзе, потерянный и возмещенный вором; тушка курицы, которая два раза чуть не убила человека; Екатерина I и дождь из рыб, - и ещё сотни образов, заметок, встреч, людей. Причем сюжеты ведут себя как дети - один и тот же постоянно выскакивает из-за угла ("Лунный папа" - сначала сюжет, потом как снимали). Это повторяемость очень мила - как будто живешь с человеком лет 20 и знаешь все его рассказы наизусть.

Квирикадзе великолепно пишет в очень сложном жанре трагикомедии. Это как будто ты, маленький, стоишь перед огромной, ревущей жизнью. Тебе и смешно, и страшно, и больно, и удивительно. Мне больше смешно и удивительно, но это просто повезло.

Ещё хотела бы написать, что ненавижу реветь на людях, но с Квирикадзе так и случилось - сходила пообедать в столовую! В рассказе, про почтальона, обклеенного марками, он достигает такой концентрации трагизма! А в конце - надежда.

Отличная, отличная книга. Образы и метафоры я поперла из "Мальчика" - честно признаюся, не смогла сдержаться!

Я думаю, что это может быть хорошая книга. В любом случае, критиковать я ее не могу - я прочитала только самое начало. А я взяла себе за правило, что не буду писать рецензию на книгу, которую не прочитала хотя бы процентов на 80. Так что это не рецензия. Просто предупреждение для новых читателей.

Итак, это может быть очень хорошая книга. Но автор, ей-богу, начал не с того. Я приманилась на слова в аннотации: "старый Тбилиси, Москва, Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Мальта; Сергей Параджанов, Федерико Феллини, Милош Форман, Пьер Ришар, Никита Михалков, Георгий Данелия, Рустам Хамдамов… " А началось так: девушки-людоедки, соревнования в лагерном туалете, голый зад воспитательницы вид снизу из ямы. Я не против туалетно-подростковых историй (самих по себе), но у меня случился когнитивный диссонанс из-за несоответсвтвия текста и моих ожиданий. И все как-то обрывочно, намечено только - мы были в лагере, выпивали, курили, пИсали... И все, поехали дальше. Ну расскажите уже тогда подробности, что ли. Последней историей, которая меня добила, была история про сына осужденного; этот сын с деньгами для выкупа отца поехал в Москву, там потратил их на любовницу, а когда одумался, то отца расстреляли. На обратном пути сын покупает пластинку Луи Армстронга. Все очень кратко, только общими словами. Может быть, это для эпизода в фильме хорошо, такая зарисовка? А мне уж хотелось бы тогда роман про это прочитать, что ли - а не так получить, в виде полуфабриката.

Ну и общая организация книги странная. Задумана была очень неплохо для воспоминаний: берется фотография и к ней история. Красиво. Я такие очень даже люблю. Меня хлебом не корми, дай в гостях семейные альбомы полистать. Но вот незадача: фотографии потерялись. По-идее, надо было и концепцию тоже менять, но нет, автор решил вместо фотографий какую-то схемку печатать: типа, вот мы на фоне памятника Ленину и какие-то разводы вместо людей. Типа, креатив: каждый может представить себе, что хочет. У меня фантазия вообще не включилась, не на что было. Плюс все это в целом посвящено сыну автора, которому сейчас еще даже нет трех лет. Понятно, что мальчик будет читать эти воспоминания потом, когда вырастет. Но тогда я стала бы обращаться к этому самому выросшему сыну, ориентировочно лет в 18 или старше, чтобы представить себе его, как адресата текста и собеседника автора. Но представлять себе, что папа рассказывает своему маленькому сынку историю о милых девушках-людоедках, мне было неприятно. Что-то есть в этом не то... В общем, я не хотела ругать, но, кажется, у меня не получилось (то есть получилось поругать). Но на самом деле я хотела предупредить: кому про Пьера Ришара, ищите где-то в середине. Начало из другой оперы.

В новой книге режиссера Квирикадзе собрана сорок одна история с утерянными автором, а теперь схематично зарисованными фотографиями. Внизу каждой такой «фотографии» непременно будет рассказ. Впрочем, рассказами их называть неточно: иногда на десяти-пятнадцати страницах разворачивается целый роман, или мини-сценарий, или панегирик известному человеку, или лирическое воспоминание в прозе. Лучше всего определять их именно как истории: неслучайно многие из них могут быть знакомы читателям одноименного журнала, где Квирикадзе публикуется последние несколько лет. А еще они напоминают, пусть и основанные на реальных событиях, но все же сказки: сладкие и горькие, пошловатые и романтичные, о камерном и масштабном, подлости и героизме, судьбе и случайности. Сказки о «совсем не сказочных героях», «тысяча и одна ночь» терпко-сладкой грузинской жизни.

«Озорство» – вот то слово, что я и ищу для определения общей интонации повествования: «потерять» весь архив фотографий, потом, ничего не объяснив, все же добавлять некоторые из них к тексту; описывать что-то несколько раз – но так, чтобы истории напоминали узоры калейдоскопа, что каждый раз ложатся по-другому; рассказывать как будто сыну Чанчуру, но на самом интересном месте попросить его «закрыть эти строки пальцем»; закрутить такой конец или такую форму отдельной истории, вынуть что-то такое из своей шляпы фокусника, что читателю останется только ахнуть и развести руками.

Искусство Квирикадзе – не сухофрукт жизни, а самый ее сок. Он умеет не только слышать истории, но и видеть их, и, что еще важнее, показывать нам во всем богатстве красок. Мир его рассказов начинает проникать и в твою жизнь, становится ее частью и даже на время замещает. Видя из окна вечером прощальные огни шоссе, думаешь о горах, долинах, о непроглядной грузинской ночи, знающей столько тайн: Лаврентий Мгеладзе стреляет из кустов в кровного врага, императрица Екатерина выбегает, босая, под страшный град, а батумский чудак Филимон Квирикадзе все вымеряет площадь оврага Тартар, куда однажды непременно отправит все оружие земли… Автор обманул – он не хроникер, а великий маг жизни, который наверняка припас в рукаве еще не один десяток историй, в «абсурдизме, сюрреализме, фантасмагоризме, магическом реализме» которых таится великий секрет жизни и любви к ней.

Биографические истории. Очень много. Только где кончается реальная биография героя, его родных, друзей, знакомых, незнакомых, знакомых знакомых и знакомых незнакомых, а где начинаются байки и анекдоты непонятно. Да и важно ли это? Для меня - нет. Я почитала, местами со скукой, иногда хохотала, порой злилась и грустила. Это же главное)) Всё сделано в стилистике Думбадзе-Данелия.
Скажу честно, после первых глав единственным желанием было бросить и не возвращаться. Избыток тестостерона, оно конечно, в его возрасте утешительный момент, но не вдохновляет на продолжение знакомства. Однако, книга отлежалась в ридере долгих полтора года и, продолжив чтение, я не сразу вспомнила почему хотела её бросить. Ещё покоробил повторный пересказ сюжетов в другом антураже... Ну да ладно, уже прочитано)) Автор многократно и настойчиво называет себя графоманом, не уверена, что он вкладывает в это слово негативный смысл, просто подчёркивает тот факт, что писать любит. Склонна ему поверить. Всего два небольших отрывка для, как ныне принято выражаться, для привлечения внимания (на моём языке - для затравки):

Христофор Колумб открыл Америку. Магеллан совершил кругосветное плавание. Амундсен первым оказался на Северном полюсе (если я не ошибаюсь). Ни с одним из этих великих путешественников я не был знаком. Но зато я знал других великих…
Поль Данилю, муж моей тети Маргуны, был праправнук наполеоновского артиллериста, попавшего в плен под Смоленском. В Анаре Поль Данилю имел прозвище “Дарданел”. Встретить его можно было или в бильярдной, или в театре, где он работал статистом. Он часто захаживал к нам в дом, пил с моим папой чачу и часами молча сидел перед большой картой мира. Вскоре на карте появились острова, очень аккуратно нарисованные в самом центре Тихого океана. Назывались они Дарданельскими. Я вырос с сознанием их реального существования. Помню, даже спрашивал маму: “Почему Дарданельский пролив и Дарданельские острова так далеки друг от друга?”
И вот недавно, живя в Америке, оказавшись у врача “ухо-горло-нос”, сидя в его приемной, я от нечего делать стал разглядывать висящую на стене карту мира и поразился, не обнаружив Дарданельских островов. Спросил в магазине на Милдред-авеню, где торгуют глобусами и картами, почему на них нет группы Дарданельских островов. Меня подняли на смех. Я расстроился: неужели столько лет я был географическим идиотом? Но я же помню, как в моем детстве Дарданел хвастался островами своего имени. Рассказывал мне, что там живут гигантские зайцы, что там есть непрекращающееся эхо! Дарданельцы, со слов Дарданела, говорят и поют шепотом, так как громкие голоса натыкаются на горные изгибы и могут неделями повторяться. Поэтому там люди никогда не ругаются. Дарданел говорил мне: “Представляешь, кто-то крикнет: «Квирикадзе Ираклий, ты – жопа», – и месяц, куда ни пойдешь, ты слышишь с интервалами три-четыре секунды: «Квирикадзе Ираклий, ты…»” Как-то Дарданел, угощаясь чаем с домашним мармеладом (мама была великим кондитером), сообщил мне, что люди покинули острова, не выдержав пыток эхом. Остались лишь гигантские зайцы.
И вот теперь, сорок лет спустя, – полное разочарование. Почему Дарданел дурачил меня? Призвать к ответу его невозможно. Умер он как курица. Объясню, что значит “как курица”.
В театре, где он работал статистом, а я, повзрослев, помощником режиссера, ставили оперу “Демон” Антона Рубинштейна. Сцена представляла собой Кавказские горы из фанеры. Через зрительный зал над головами сидящих в партере был протянут стальной трос. По нему, размахивая марлевыми крыльями, скользил статист, изображавший Демона. Достигнув фанерных гор, он исчезал за ними. На сцену выбегал другой демон – солист с такими же марлевыми крыльями, как у статиста, и начинал петь знаменитую арию Демона.
В тот вечер над залом летел статист Дарданел. У самой сцены Демон вдруг остановился. Что-то испортилось в механике. Какое-то время Дарданел махал крыльями, надеясь, что кольцо, продетое сквозь трос, продолжит скольжение и он долетит до желанных гор. Но увы! Дух изгнанья не двигался… Оркестр уже играл вступление к арии. Демон-солист не знал, что делать: как выйти на сцену, если статист повис, застряв на тросе. Зрители стали смеяться, когда Демон-солист всё же вышел и запел, не обращая внимания на себя, застывшего в воздухе. У Дарданела свалился ботинок, попал кому-то в голову. Зритель вскочил и стал материть обоих Демонов. Зал гоготал. Когда на зрителей упало крыло Демона-статиста, певец прервал пение и закричал Дарданелу: “Перестань дурака валять, сволочь, дай допеть арию!” И тут случилось совсем не смешное. Расслабился ремень, на котором крепился Дарданел. Пронесясь вниз несколько метров, он повис как курица. Партер повскакивал с мест.
Администратор театра закричал: “Быстро лестницу!” Внесли стремянку, не дотянулись, потом внесли пожарную лестницу, долго не могли установить ее среди рядов. Я и двое других помощников взобрались на нее, чтобы снять Дарданела. Он уже не дышал. Так кончил жизнь – смешно и трагично – Поль Данилю, Дарданел. Думаю, его душа поселилась на тех необитаемых островах среди гигантских зайцев и повторяющегося эха…

У Екатерины Григорьевны Бухаровой (твоя прабабушка, единственная русская во всем огромном грузинском семействе Квирикадзе – Миндадзе, которую все звали “Большая мама Катя”) был книжный том “Пушкин”, весил он полпуда и был издан “Академкнигой” в 1937 году. Бабушка Екатерина учила меня русской грамоте и чтению по этому книжному Гаргантюа. Я любил рассматривать иллюстрации: Ленского, застреленного на дуэли, богатыря Руслана, державшего за бороду кого-то. Было там и изображение Александра Сергеевича Пушкина в гробу. Обычно бабушка, часто ссорившаяся с дедушкой, тайно пила после очередного раздора вишневую наливку, мне доставались пьяные вишни. “Нализавшись” (ее слово), мы плакали горючими слезами над гробом любимого поэта. Бабушка шептала: “Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой”.
В книге был также рисунок, которого я очень боялся. Я знал, где он находится, и, когда листал бабушкины полпуда, всегда отворачивался, чтобы случайно глаз мой не задел того страшного утопленника. Поднявшись со дна, весь разбухший, сине-зеленый, опутанный водорослями, утопленник стучался в окно. Двоюродный брат Датка знал о моем тайном страхе и всегда оставлял книгу открытой на этом месте. Однажды мы подрались, я был младше, он меня “исколошматил” (тоже бабушкино слово), а потом, видимо, раскаявшись, поступил очень непонятно – вырвал из книги рисунок утопленника, пугавшего меня.
Прошли годы. Воры (похоже, воры-гастролеры) вынесли все ценные вещи из дома Екатерины Григорьевны Бухаровой, и том Пушкина в том числе. Горевала бабушка, я не особо. Еще прошли годы. В Москве, уже студентом ВГИКа, захожу в букинистический магазин у гостиницы “Метрополь” погреться – на улице снежная метель. Изображая, что я книжный “любовник” (так говорил Сосо Чхаидзе о Марке Кипнисе), разглядываю полки, вижу том Пушкина, полпуда. Тираж этого уникума сто тысяч экземпляров. Почему я решил, что передо мной украденная у Екатерины Григорьевны книга? Продавец нехотя подает мне ее. Его не обманешь – я не любовник и не покупатель, да еще только что нос оттаявший рукой протирал. Листаю Пушкина. Листаю, листаю. И… Боже! Вот они, оборванные бумажные языки, остатки давнего преступления моего двоюродного брата. Собственность нашего рода Миндадзе – Квирикадзе фантастической случайностью вернулась ко мне в руки. Слышу ее шепот: “Ираклий, прошло двадцать лет, и я вновь твоя. Купи меня…”
“Сколько?” – спрашиваю иронично улыбающегося продавца.
Цена дикая для режиссера, который еще ничего не снял в жизни. Продавец говорит: “Оставьте залог, она дождется вас…”
Мне нечего было оставлять. Весь день я кружил по Москве – искал деньги, собрал частями, к ночи достал. Утром пришел к открытию… Продавец усмехнулся: “Пушкин уплыл вчера, как только вы ушли”. Я выбежал из букинистического магазина. У памятника Карлу Марксу меня нагнал снежный вихрь. Я нащупал в кармане ненужные деньги и заплакал.