Выигрыши (сборник)

— Зачем столько горечи?
— А зачем так звал?
— Но я тебя никуда не звал, — упорствовал и злился Лопес.
— О, да, да, да.
— Мне хочется дернуть тебя за волосы, — сказал он нежно. — Мне хочется послать тебя к черту.
— Ты очень добрый, — сказала Паула убежденно. — В общем-то мы оба — замечательные.

Было в Фелипе что-то трогательное, он был слишком юный, и всё в нем было слишком: слишком красив, слишком глуп, слишком нелеп.

Возможно, я была неискренна, поддержав вас в этом споре. Это вопрос... ну, скажем спортивной этики. Мне не нравится, когда кто-то оказывается намного ниже, я из тех женщин, что спешат на помощь малому и неразумному.

Главное очарование всякого безумства состоит в том, что оно всегда кончается плохо.

– Может, ты плохо себя чувствуешь, – сказал он уже другим тоном, ища, как бы к ней подступиться. – Ты ведь не сердишься на меня, правда? Ты же видела, я сразу вернулся. Что в этом плохого?
– Видно, что-то плохое есть, – сказала Нора тихо. – Раз так оправдываешься…

– «Хелрия» – затея агентств, возможно, даже еврейских, – сказал доктор Рестелли. – Название-то какое, если вдуматься… Я не антисемит, подчеркиваю особо, но уже много лет замечаю, что повсюду просачивается эта нация, достойная похвал, если хотите, в других отношениях.

– Я восхищаюсь вашей верой в бюрократический порядок, – сказал Лопес. – По-видимому, это коренится в упорядоченности вашей личности, скажем так. Я же, напротив, подобен турецкому сундуку, и у меня никогда нет никакой уверенности ни в чем.

Семья утихомиривает.

С Лопесом можно найти общий язык, хотя порою он впадал в чрезмерный либерализм, чуть ли не в постыдную левизну, которой доктор Рестелли не прощал никому. Но зато ему нравились девушки и бега.

Доктор Рестелли ценил (сдержанно) своего коллегу и друга.

– Когда тебя вырывают из привычной обстановки, ты – как рыба без воды…

«…Что делать романисту с людьми ординарными, совершенно «обыкновенными», и как выставить их перед читателем, чтобы сделать их сколько-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие».
Ф. Достоевский, «Идиот»

На этом пароходе я ещё ни разу не говорила с тобой о литературе, а это - не жизнь.

Лопес чувствовал отвращение и жалость. Он так устал, что жалость пересиливала.

Клаудиа:
Я думаю, что будущее может обогатить настоящее только в том случае, если оно рождается из настоящего, которое открыто глядит в будущее. Поймите меня правильно: я не о том, что надо тридцать лет работать как вол, чтобы выйти на пенсию и жить спокойно, нет, просто мне кажется, что никакая трусость и осторожность в настоящем не избавят от малоприятного будущего, напротив, вопреки вашей воле создадут для него все предпосылки.

Должно быть, я глупец, но мне до сих пор кажется, что детство было самой значительной порой в моей жизни. Боюсь, я был слишком счастлив в детские годы; это плохое начало жизни; у такого человека быстро порвутся длинные брюки.

Но когда он заговаривал, когда начинал привирать (а говорить в шестнадцать лет – это значит привирать), все его очарование рушилось, оставалась лишь глупая претензия на значительность, тоже трогательная, но и раздражающая, – некое мутное зеркало, в котором Паула вновь видела свои школьные годы, первые шаги к свободе, ничтожный финал того, что обещало быть прекрасным.

– Говоря по правде, я настоящая неудачница, но не желаю мириться со своей участью.
– Ну, насчет неудачницы я очень сомневаюсь.
– О, возможно, поэтому я и совершаю такие вещи: покупаю лотерейные билеты и выигрываю на них. Только ради Хорхе и стоит жить. Ради него и, пожалуй, еще ради любимой музыки, некоторых книг… Все остальное похоронено и быльем поросло.

Однако только один Джонни может отдать себе отчет в том, чего он достиг своей музыкой, но он уже увлечен другой темой, теряясь в новых предположениях или новых догадках. Его завоевания как сновидения, он забывает о них, очнувшись от грохота аплодисментов, возвращающих его назад издалека, оттуда, куда он уносится, переживая свои четверть часа за какие- то полторы минуты.