Цитаты из книги Самая страшная книга 2016

Уже не раз находили трупы зараженных с отрезанными головами и иными увечьями. Невежественные крестьяне полагают, что таким образом ограждают себя от чумы. Отрубают демону голову. Бедные неграмотные люди! Та к они лишь больше контактируют с заразой! Полиция это знает и не берется за такие дела. Сейчас у них и так хлопот предостаточно. Но анализ показал, что этот был здоров! А значит – убийство. Завтра передадим труп властям. Дезотряд позаботится о притоне. Господи, как же хочется, чтобы это все скорее закончилось, пройти это и вспоминать как долгий страшный сон! А потом в Италию! В Неаполь!

– Н-нэправда, – запинаясь, попытался отовраться Реваз. – З-зачэм врошь? З-зачэм пурга гоныш? – А ну ша! – прервал Жиган. – Говори, Паленый. Парень с обожженной щекой шагнул вперед, рванул на себе робу. – На гада божусь, – поклялся он, – ссученные это. Барабаны ментовские. Этого Зверем кличут. А этого – Сатаной. – Слышал о таких бесах, – подтвердил кто-то у Реваза за спиной. – Паленый правду сказал. – Вот как? – зловеще проговорил Жиган. – Как с ними поступим, братва? Реваз Гаглоев отбивался до последнего. Сменилась уже третья пара зеков, в очередь насилующих перекинутого через шконку Сатану, а Реваз все еще не давался, дергался, распятый на полу, надсадно хрипел разбитым ртом. – Да что с ним цацкаться, – решил наконец Жиган. – А ну… Он примерился и ботинком вбил Ревазу переносицу в череп. Как его опускали, Зверь уже не чувствовал. Пришел в себя он на койке в медицинском стационаре. И долго, мучительно умирал на ней от необратимых последствий разрыва внутренних органов.

Оттуда один за другим вылезали тонкие извилистые отростки. Они ощупывали потолок, затекали дымчатыми завитками в трещины и щели, натягивались, словно ребристые резиновые ленты. Цепляясь кончиками теней за выступы и продавленности, существо поползло к проволочным фигуркам. – Надо будет – выкину, – сказала фигурка поменьше. Существо попыталось заглянуть в ее глаза, но голова фигурки была окружена облаком волос – длинными, падающими на плечи неровными линиями. Я почувствовал, как дымчатая чернота наполняется ненавистью к этим волосам.

Бульон стекал по подбородку. В ушах звучал нежный, как мясо, голос: «Ешь… ешь…» Она так увлеклась, что проглотила собственные волосы. Вытащила их изо рта. Нет, не собственные. На ладони лежал черный промасленный локон. «Кости в комнате, – подумала она, – крысы просят свежее мясо. Те малютки…» «Ешь…» – голос в голове стал жестче. Ешшшь. Ешшжь… Ежжжь… Голос жужжал, как мясные мухи, копошился в сознании девочки липкими лапками, требовал продолжать. Яна подняла глаза и посмотрела на Африкана. Он заглядывал в окно снаружи, огромный, как горе, страшный, как голод. Котелок звякнул об пол, разбрызгивая бульон. С воплем Яна вылетела из кухни, из квартиры, из подъезда. Она убегала от лица в окне и от чувства сытости. Потом, распластавшись на земле, долго пыталась вызвать рвоту, но желудок не желал расставаться с едой, как бы глубоко она не просовывала пальцы. В зубах застряли мясные волокна. Она молила холодное ленинградское небо об одной-единственной бомбе, но в ту ночь бомбежек не было. Сытая девочка рыдала в снегу посреди вымершего города. Шел февраль.

Женька взял подсвечник и собрался выходить, жалея, что не нашел спичек. Как-то обычно темнота не вызывала дискомфорта, привыкли уже, пара шагов, два движения – иогонь горит. А сегодня он остался один, и вот какова ему, оказывается, цена. За свечкой не может спокойно в спальню сходить и возится все время. Пребывание в спальне каждую лишнюю секунду давалось с трудом. Словно что-то такое было здесь, в здешней темноте, опасное, хотелось в другую темноту, в зал, на кухню, но только прочь отсюда, где не задвинуты шторы, и ночная тьма глядит в окно, – и нет, задергивать их он не будет, он тут не задержится.

Выход в город получился довольно удачным. Юрка притащил с собой три батона хлеба, пакетик майонеза, конфеты, слегка обветренные огурцы с помидорами и пять супов быстрого приготовления. И это не считая выпавших из поезда продуктов. Что-то удалось добыть попрошайничеством, что-то лежало без присмотра. Для полного счастья нехватало только мяса. – Отлично, – сказал Алик, пытаясь сдержать кашель. – Что с ментами? Цеплялись? – Не-а, тишина. На крыше во всю силу заплясал дождь, выстукивая странную мелодию на сворованных со станции пластах шифера.

Николай медленно встал и поморщился от боли в висках. Морщиться, кстати, было как-то странно. Будто часть лица у него парализовало. Он ощупал лоб, щеки и всю голову, она казалась неровной, бугристой. Он побрел к выходу и понял, что прихрамывает, но не от боли, а так словно одна нога стала чуточку короче другой. Взглянул на руки. По пять пальцев, да, но указательный на правой кисти стал почти вдвое толще. Надо найти зеркало. В дверях Николай столкнулся с дедом Ибрагимом, левый глаз у того был почему-то заклеен пластырем. Старик хотел было что-то сказать, он, похоже, опоздал на занятие.

Митька встрепенулся и с вызовом глянул на разбойника. Нюта бросила платок, схватила парня за ладонь и сдавила. – А чем же я не пара? – со звоном в голосе проговорил Митька. Степка Колокол с усмешкой взглянул на парня. Со злой усмешкой. – Так у тебя головы нет. И, резко выхватив шашку, наискось махнул ею. В лицо Нюты ударило что-то теплое. Она, дрожа, посмотрела на Митяя. Его голова, почти срубленная, лежала на плече, кровь толчками поливала новую рубаху. А мгновением позже парень кулем свалился наземь, а Нюта все еще сжимала его теплую дрожащую ладонь. Только тут до людей дошло, что же случилось. Бабы завыли, мужики встрепенулись, но разбойники оголили шашки да навели ружья и враз осадили их. Отец Митяя, шатаясь, брел к сыну, разведя трясущиеся руки. – Как же? Как же так? Ах ты, паскуда, – он кинулся к разбойнику, но напоролся животом на шашку и сполз рядом.

Ее бабуля была понятливей. Осознала, схватилась за сердце. Крик скрипачки она вряд ли услышала, зато от взгляда не укрылись пятнающие снег красные полосы и мелькнувший из-за спины нож. – Хочешь, – Алексей вытащил из кармана задубевшую плитку, надкусил сам и протянул девочке, – шоколадку? – Маша, бег-и-и-и! Бабуля подскочила и оттолкнула внучку. Та, взмахнув руками, нырнула в сугроб. Вкусный шоколад, очень. Раз! Два! Три! Алексей губами отсчитывал каждую встречу ножа с морщинистым лицом. Четыре! Старуха задергалась, рухнула и, хрипя, поползла прочь – видимо, решила, что уводит угрозу от внучки. «И откуда столько сил в этом мумифицированном теле?» Женщина в белых сапогах, умоляюще мотая головой, пятилась назад. Девочка убегала – следовало поторопиться. Сокрушительный удар в лицо опрокинул женщину на спину, нож вспорол овчинный полушубок, свитер… и принялся рисовать на бежевой кофточке причудливые узоры, похожие на те, что показывают психам: пятна Роршаха. Девочка остановилась и смотрела, плакала и смотрела.

– Это зачем? – кивнул на лампочку Илья. – В подъезде перегорела? Санек довольно хмыкнул: – Неа. Щас будем опыты проводить. – Какие опыты? – насторожился Денис. – А такие. Открывай рот. – Чего-о-о? Да пошел ты! – Очкарик шарахнулся в сторону. Приятели заржали. – Да не ссы! – оживился крепыш. – Насильно пихать не станем. И тут же вероломно сжал нижнюю челюсть очкарика, вынуждая его открыть рот. Тот попытался вырваться, но сзади ему заломил руки Санек. Они явно не собирались лишаться веселья. Лампочка, стукнувшись округлым боком о верхние резцы, на удивление легко скользнула в полость рта. Из-под очков выкатились невольные слезы. Рвотный рефлекс дернул язык и гортань, по губам обильно потекла слюна. – О-о, входит! – довольно гоготнул Санек. – Да ты не дергайся, ща будет самое интересное. Илюха, вытаскивай! Крепыш ухватился за скользкий от слюны цоколь и потянул. Безрезультатно. Зубы не выпускали лампочку изо рта. Очкарик тихо заскулил. С его лба градом катился пот, глаза вылезали из орбит. Илья вдруг засмеялся. Они с Саньком переглянулись, как будто им в голову одновременно пришла одна и та же мысль. Мгновение спустя он резко ударил Дениса в подбородок. Послышался громкий хлопок, и стекло мелкой крошкой заполнило рот парня. Откушенный серебристый цоколь со звоном упал на асфальт. Очкарик застыл в шоке, а потом рухнул на колени как подкошенный. Кровь из нашинкованного языка и располосованных щек вперемешку со слюной и стеклом хлынула ему на грудь, порванные губы свешивались, как красная мокрая тряпка. Он начал выкашливать темные пузырящиеся гейзеры, со свистом заглатывая ртом воздух вместе с мелкими осколками.

Он улыбнулся ей страшным окровавленным оскалом, два передних зуба оказались сколотыми наполовину. – Что ты такое говоришь? – с наигранным удивлением спросил он, продолжая улыбаться. – Вот он я. Твой любимый муж. – Уходи из этого дома! – Это мой дом!!! Купленный на деньги моего отца! А ты неплохо устроилась… Он попытался утереть кровь с лица, только еще сильнее размазав ее. – Сейчас, – ровно сказал он, – мы оба успокоимся. Выпьем чаю и спокойно поговорим. После этого мы пойдем наверх, и я тебя хорошенечко трахну. Если мне понравится, то, так уж и быть, бить тебя сегодня я не стану. Мы и так уже неплохо друг друга отделали, а? Нос за нос, как говорится… Будь хорошей девочкой и опусти ружье. А нето все будет совсем по-другому. – Уходи, – повторила она. Он пришел в ярость: – Ну все, достала! Я пытался быть хорошим, но ты, сука, как всегда все испортила!!! Я заберу сейчас эту херню, которая, скорее всего, не заряжена, и так тебя отделаю, что мамаша родная не узнает. Я так тебя оттрахаю, что ты, сука, будешь кровью под себя ходить!!! Ух, сука, как же я тебя оттрахаю!!!

И написано это как раз в то самое время… думаю, накануне исчезновения. А о чем – судите сами. Многое тут непонятно и запутанно. Можно даже подумать, автор не вполне здоров умственно. Начало отсутствует… Но приступим к чтению. «…явилась вновь. Ранним вечером, как гостья нашего дома. Одна. Принимали ее с радостью. А я, глядя в ее глаза, уже ждал другого визита. Под покровом ночи. Как я проклинал в мыслях и ее, и весь их род! И себя за свою слабость. А потом не мог дождаться темноты… Она пришла за мной. Мы вместе тайно покинули дом.

Капитан указал на оторванные руки жертвы: – Их жевали. А нога… – О, господи! – Кошман закашлял в кулак. Часть бедра Иры была выгрызена, снежинки падали в рану нежно-перламутрового цвета, похожую на морскую раковину. Капитан снял перчатки и провел пальцами по голому плечу девочки. На ощупь она не отличалась от манекена, зачем-то помещенного в морозильник. – Судя по трупному окоченению, смерть наступила около десяти – двенадцати часов назад. – Откуда ты знаешь? «Триллеры в мягких обложках», – подумал Лунев. Он почувствовал себя книжным сыщиком, горбящимся в свете фонаря над мертвой девушкой. Но смерть была настоящей, ане литературной. Настоящей и уродливой. – Крови на снегу нет, – вслух размышлял капитан, – значит, труп действительно приволокли недавно. – Звери так делают? – спросил Кошман. – Сейчас узнаем.

– Не надо, Гриша! Не надо! Андрейка испуганно попятился. Он смотрел в лица стариков и не узнавал их. Черные зрачки не мигали, глядели на него так, словно были остриями ножей, и им нужно было что-то от него отрезать. Скрюченные пальцы казались узловатыми веревками, готовыми ухватить его петлями. Черные волосы стекали на плечи смоляным варом, будто медвежий череп рядом с земляной пещерой был облит как раз этими волосами, растопленными в охотничьих котлах. Дед Гриша схватил его за плечо и повалил на пол, придавил тяжелым плоским коленом. Вытянул на пол правую руку. Оттопырил в сторону мизинец. Приставил к косточке острие ножа. И надавил.

Иван поморщился, вспомнив, как в детстве в спортивной секции тренер высмеивал пацанов, что стеснялись раздеваться под душем. С тех пор у него осталось смутное предубеждение против мужчин, которые в душевой или в бане мылись, не снимая плавок, – то ли по-детски стеснялись, то ли еще хуже – прятали кожное заболевание. С неожиданной грацией мужик повернулся, посмотрел ему в глаза – Иван смутился, словно его застукали за подглядыванием. Потупившись, он надел плавки, шапочку, натянул на лоб плавательные очки и быстро вышел из душевой в гулкий простор бассейна.