The Reader on the 6.27

Настойчивый гудок клаксона вернул маленькое общество к реальности. Такси, мигая аварийными огнями, приплясывало от нетерпения посреди гравийной аллеи.

Здесь теснилось около двух десятков стариков и старушек, один другого старше; стоило ему переступить порог, как их взгляды рентгеном пронзили его с головы до ног. Среди них выделялся персонал – не только молодостью, но и розовыми халатами.

Сентябрь – начало нового литературного сезона, время хороших продаж, – был давно позади. Теперь книжные магазины освобождали место, расчищали полки от неликвида. Новые поступления подталкивали старые книги на выход, и лезвие бульдозера облегчало им задачу.

– Вот, мы собирались сказать… нам очень нравится то, что вы делаете.

– А что я делаю? – недоверчиво переспросил Белан.

– Ну, когда вы читаете в поезде по утрам, и вообще… Мы считаем, это очень хорошо, и нам от этого ужасно хорошо.

Каждое утро дедушка, не сводя глаз с любимого друга Балтуса, убеждал его опорожнить мочевой пузырь на некое подобие платана, пытавшегося выживать посреди тротуара. Белан неизменно здоровался со старичком-в-тапочках-и-пижаме-под-плащом и дружески поглаживал Балтуса, поощряя его в уринозных странствиях.

По телевизору журналист рассказывал про революцию в далекой стране и про народ, который все умирал и никак не мог умереть окончательно.

Уж полдень миновал, и стрелка часовая
Давно спустилась вниз, по кругу поспешая!
Оставьте дерзкий тон и грубую игру.
Тогда, быть может, вам врата я отопру.

Запустив насос и переведя рубильники в положение “вкл.”, он вдавил большим пальцем зеленую кнопку, на которую мечтал в один прекрасный день нажать Брюннер. Белан сосчитал до пяти, потом отпустил палец. Считать надо было до пяти, ни больше ни меньше. Если меньше, Тварь не запустится, если дольше – будет потоп. Ад нужно заслужить.

Люсьен Брюннер в совершенстве владел искусством плевать на вас с высокой башни и одновременно перед вами пресмыкаться. В его снисходительном “месье Гормоль” сквозило глухое презрение. Брюннер был злобная змея, кобра, готовая ужалить, стоит лишь чуть-чуть оступиться, и Белан всегда старался держаться от него на расстоянии

Атмосфера пустой бальной залы, царившая в этот час на заводе, леденила кровь. От всего, что происходило здесь накануне, не было и следа. И ничто, совсем ничто не предвещало шума и ярости, которые в ближайшие минуты обрушатся на эти стены.

Имя, выгравированное на стальном теле мастодонта, дышало неминуемой смертью – Zerstor-500, от глагола zerstören, означающего “уничтожать” на прекрасном языке Гете.

Тварь поджидала там, в самом сердце завода, массивная, угрожающая. За полтора десятка лет, что Белан здесь работал, он ни разу не произнес ее настоящего имени, как будто, назвав, он признал бы ее, молчаливо согласился с ее существованием, а об этом не могло быть и речи.

Жесткая оранжевая скамеечка нравилась ему больше мягких кресел. Со временем она стала частью ритуала. В самом жесте, каким он опускал сиденье, было что-то символическое и успокаивающее.

Каждый день в один и тот же час он ждал электрички скоростного метро, стоя обеими ногами на белой полосе, которую запрещено переступать, чтобы не свалиться на рельсы. Немудреная черта на бетоне заключала в себе странную умиротворяющую силу.

Его родители обошлись без календаря именин на 1976 год и выбрали невесть откуда взявшееся “Белан”, ни на миг не задумавшись о катастрофических последствиях своего решения. Несмотря на острые приступы любопытства, он, как ни странно, ни разу не решился их спросить почему.

Мои здешние разбитые морды говорят о том, что бессмертия не существует, ни десь, ни где бы то ни было.

Перебирать стопы пламенно и страстно, читать, как любить женщину, с силой роняя полустишия, подчиняясь ритму цезуры.