Before

Оставшись один, в ловушке собственных ошибок, он цепляется за воспоминания. Воспоминания о том, как злился он, как злилась она, – лишь они помогали ему держаться, когда она его покинула.

Во время чтения мне хочется что-нибудь чувствовать, и сопли с сахаром про любовь – самое то. Охота сблевать на книгу и после сжечь ее.

...однако наша «дружба» не моногамна, ни в коем разе, мы оба вольны делать что душе угодно, в смысле трахать, кого захочется. Она то любит меня, то ненавидит… Мне по фигу. Это взаимно

Ее тело стало ему убежищем, разум – домом. 

Мальчик наконец обрел одиночество.

Годы научили меня не зацикливаться на прошлом, а смотреть в будущее. Понимаю, что мысли – сопливые, заезженные, что это клише, но это мои мысли. Это моя правда.

Я долго жил во тьме и теперь хочу принести свет в жизнь других.

Семья, о какой я и мечтать не смел, – мое благословение. Дети вырастут и станут гораздо лучше меня.

Мне вспоминается книга, в которой жительницы одного городка поклялись больше не извиняться перед соседями. Забавно получилось, ведь они выяснили, что в девяноста процентах случаев прощения просят, когда на них и вины-то нет.

Она – как фейерверк и солнце и в то же время спокойная, как камень. Знает, когда можно уйти в отрыв, а когда следует быть осторожной и умной.

Нужда притворяться нормальной исчезла вместе с естественным цветом волос – утекла в мойку вместе с излишками розовой краски.

Я не могу без внимания, и мне от этого тошно. Но без него мне не просто больно; эта жажда – как пылающий ожог.

Она поглощала его полностью, всего, без остатка, и он ничего не мог с этим поделать.

Один порыв ветра – и он свалится вниз.