Психологическая топология пути (1)

Имитация доброты тоже возможна в одном простейшем и очень распространённом случае, жертвами которого мы всегда являемся, когда добротой называем наше доброе состояние, или, возвращаясь к выражению Пруста, добрые намерения. Это - наше физическое состояние, которое люди называют благими намерениями, когда у нас возникает добрый рефлекс; но для Пруста это - не состояние доброты, а, как он выражается, только вполне физические слова. Под добротой я имею в виду растроганность, сентиментальность или, на другом языке, - намерение. (...) ... и, как мы знаем, дорога в ад вымощена благими намерениями. Наши пословицы, поговорки и афористичные фразы, очень многие, содержат помимо своей красивости глубокие истины, в которые мы просто не вдумываемся, а произносим их автоматически, для Пруста же (и для философа) благими намерениями вымощена дорога в ад - то есть всё зло есть добро в качестве намерения или, как скажет Пруст, растроганного физического состояния. (Лекция № 4)

Примечание:
М. Пруст: "... и все их благие намерения - подобно добродетельным тирадам иных персонажей, не способных на самый обычный добрый поступок, - не мешают нам заметить, что у них не хватило ума, чтобы избавиться от банальностей формы, что является неизбежным следствием подражательности."

Вспомним, что Пруст считал неразвитыми людьми и вообще дураками тех, кто требует многократного повторения наслаждения от спектакля, ходит десятки раз на одну и ту же пьесу, аплодирует, ахает и восклицает. Аханья и восклицанья для Пруста - это грубые физические состояния, не содержащие в себе никакого физического смысла и никакого смысла духовного, и духовный смысл закрыт именно потому, что, восклицая, я нахожусь на поверхности самого себя в общении с другими: я же восклицаю вслух и, следовательно, не нахожусь в общении с самим собой - место занято. У Пруста есть устойчивая идея, что в точке соприкосновения с другими людьми я нахожусь на поверхности самого себя и не могу заглянуть внутрь, я только неопределённо хмыкаю и говорю: "Ах, как прекрасно", аплодирую и не могу остановить свои аплодисменты; всё это Пруст называет "булимией художественных радостей". (Лекция № 4)

Я приведу цитату из непереведённого на русский язык, недописанного и ненапечатанного при жизни романа под названием "Жан Сантей". (...) Там есть замечательное рассуждение: "Все люди умирают, и тем самым (или в силу этого) самый великий - мал. Самый великий - мал, то есть смерть всех делает малыми - так говорит обычная философия. Я же сказал бы, - говорит Пруст, - что именно этим (то есть тем, что все люди умирают) самый малый - велик, потому что этим он прикасается к бесконечному и к ничто. Мыслью о смерти, мыслью приходящей, наступающей смерти в душе, самой тёмной и самой ограниченной, открывается однажды взгляд в бесконечное"... (Лекция № 3)

Я говорил о точке равноденствия: эстетическое качество предмета не имеет никакого значения для открытия красоты - это глубокое убеждение Пруста, и согласно Прусту только дураки думают, что открытие красоты зависит от количества красивых предметов, которые даны человеку. В связи с этим он говорит о болезни - булимии (не знаю, какой подобрать русский эквивалент), то есть о том, что он называет "joies artistiques" - "артистическими радостями". Он пишет, что часто встречал людей, которые ходят на концерт не один, а десять раз, и каждый раз восклицают: "Как прекрасно!" - людей, которые начав аплодировать, не могут перестать. (Лекция № 3)

Примечание:
М. Пруст: "Они полагают, будто выполнили свою задачу, когда орут до хрипоты: "Браво, браво!" - после исполнения понравившегося им произведения. (...) "Ну что, старина, - говорит этот любитель, хватая вас за рукав, - лично я слушаю это уже в восьмой раз и, уверяю вас, не последний". И в самом деле, не умея извлечь из произведения искусства того, что есть в нем истинно питательного, они постоянно нуждаются в искусственных удовольствиях ("joies artistiques"), подвержены своего рода булимии и никак не могут насытиться."

Итак, всё, что происходило, что случалось, даже если, как нам казалось, оно случалось в какие-то мгновения, происходило достаточно долго, то есть - достаточно долго для того, чтобы уже замкнулся, сцепился целый мир. Пруст очень часто говорит: уже настолько одно с другим переплелось, что безразлично, с какой точки начинать движение; всё настолько переплелось и настолько я уже уложил себя в разные точки (в разные события, в "увидение" разных вещей), что всё вокруг меня уже как бы насыщено мной и, чтобы воссоединиться с собой или воссоединиться с истиной, безразлично, с чего начинать. (Лекция № 3)

Примечание:
М. Пруст: "Наше "я" состоит из последовательно напластовавшихся душевных состояний. Но это напластование неизменно, как стратификация горы. Постоянные сдвиги земной коры выравнивают на поверхности прежние слои."

Решающий внутренний психологический и социальный механизм русской, или, если угодно, российской, культуры можно выразить
и несколькими словами: всегда - завтра, всегда - вместе и всегда - в один сверкающий звёздный час. А сегодня можно делать, что угодно. Как выражался Достоевский: вымажемся, выпачкаемся и потом каким-то неизвестным путем все - в один час и все вместе - станем красивыми, добрыми и свободными. ... Если мы задумаемся о почти магнетическом действии этого комплекса, то поймём, какое значение имеет внешне безобидно выглядящий философский тезис "здесь и сейчас"... Философы в таких случаях говорят, что нет многих миров, есть только один мир, и нет удвоения времени.