Имитация доброты тоже возможна в одном простейшем и очень распространённом случае, жертвами которого мы всегда являемся, когда добротой называем наше доброе состояние, или, возвращаясь к выражению Пруста, добрые намерения. Это - наше физическое состояние, которое люди называют благими намерениями, когда у нас возникает добрый рефлекс; но для Пруста это - не состояние доброты, а, как он выражается, только вполне физические слова. Под добротой я имею в виду растроганность, сентиментальность или, на другом языке, - намерение. (...) ... и, как мы знаем, дорога в ад вымощена благими намерениями. Наши пословицы, поговорки и афористичные фразы, очень многие, содержат помимо своей красивости глубокие истины, в которые мы просто не вдумываемся, а произносим их автоматически, для Пруста же (и для философа) благими намерениями вымощена дорога в ад - то есть всё зло есть добро в качестве намерения или, как скажет Пруст, растроганного физического состояния. (Лекция № 4)

Примечание:
М. Пруст: "... и все их благие намерения - подобно добродетельным тирадам иных персонажей, не способных на самый обычный добрый поступок, - не мешают нам заметить, что у них не хватило ума, чтобы избавиться от банальностей формы, что является неизбежным следствием подражательности."

Вспомним, что Пруст считал неразвитыми людьми и вообще дураками тех, кто требует многократного повторения наслаждения от спектакля, ходит десятки раз на одну и ту же пьесу, аплодирует, ахает и восклицает. Аханья и восклицанья для Пруста - это грубые физические состояния, не содержащие в себе никакого физического смысла и никакого смысла духовного, и духовный смысл закрыт именно потому, что, восклицая, я нахожусь на поверхности самого себя в общении с другими: я же восклицаю вслух и, следовательно, не нахожусь в общении с самим собой - место занято. У Пруста есть устойчивая идея, что в точке соприкосновения с другими людьми я нахожусь на поверхности самого себя и не могу заглянуть внутрь, я только неопределённо хмыкаю и говорю: "Ах, как прекрасно", аплодирую и не могу остановить свои аплодисменты; всё это Пруст называет "булимией художественных радостей". (Лекция № 4)