Кусты расступились, и медведь вступил в ручей, хрюкая и разбирая воду кривыми лапами.
Синцов его не узнал. Он видел медведей в цирке, и в зоопарке, и по телевизору, и в энциклопедиях «Я познаю мир», но все другие медведи с этим не стояли и рядом. Этот был огромен, головаст и почему-то черен, с редкими бурыми участками шкуры, велик и, несомненно, не собирался шутить.
Он вышел на середину ручья, глупо и нарочито бестолково ворочая башкой, усиленно делая вид, что не замечает врага, что врага для него не существует, что сейчас он, хозяин черники, ужас пчел и повелитель лягушек, выйдет на берег и наведет должный порядок, нечего тут кому ни попадя ходить, пить чужую воду, топтать чужой песок.
Медведь.
В голове Синцова пронесся набор антимедвежьих мероприятий, вычитанных из книг и увиденных по телевизору.
Неистово стучать в кастрюлю и громко ругать бригадира.
Взбираться на дерево. Только дерево обязательно должно быть сильно ветвистым, потому что по ветвистым бестолковые медведи лазать, кажется, не умеют.
Метод архангельских зверобоев – кинуть медведю шапку, он ее потреплет, разочаруется и направится к охотнику, и тут надо кидать особое устройство – смоляной и веревочный шар, утыканный крупными рыболовными крючками. Медведь пустится трепать шар, увлечется этим болезненным занятием и про охотника забудет.
Наделать в штаны. Где-то Синцов читал, что мишки сильно брезгливые твари и что попало есть не станут. Наделать в штаны и для убедительности притвориться мертвым, медведь побрезгует такой добычей и отправится искать малину или грустить в берлоге.
Все это, однако, прогрохотало как-то сбоку, точно не в голове самого Синцова, а в посторонней далекой голове, Синцов ощутил незнакомое состояние раздвоения личности, словно вот все, что происходило, происходило не с ним, а с посторонним Константином, другим и далеким. Этот посторонний Синцов с юмором отметил, что из всего арсенала средств и методов ему доступен лишь последний – пачкать штаны и прикидываться трупом.
Синцов представил, как он сейчас это совершит…
Наверное, без свидетелей он на это бы отважился. Но в присутствии Грошева осквернять одежду Синцов постеснялся, поэтому просто стоял и смотрел.

Синцов любил читать объявления, среди них иногда попадались забавные, но на паровозе таковых не нашлось, местные жители уныло продавали навоз, пергу, подержанные «Нивы», польский конфискат и детские коляски. Синцов уже почти разочаровался, но тут увидел. Собственно, это было и не объявление, а самодельный плакат, даже в чем-то афиша. На листе ватмана в красно-черных тревожных тонах неровными тревожными буквами было написано:
«Королева поэтов Элеонора Царяпкина и ее верные клевреты из Общества Братьев Дятловых объявляют ежегодное поэтическое ристалище. 15 июля с. г. на Вокзальной площади возле Паровоза им. тов. Чумбарова-Лучинского в жаркий полдень мы обрушим на вас испепеляющую ярость пены дней! Приходите! Приводите детей!»

Есть такие барышни, остро чувствующие несправедливость в мире. Они сами живут неплохо, однако мысль о том, что где-то на просторах России рушится культура и дети недополучают килокалорий духовности, отравляет их существование…
...
– Поэтому эти девушки бросают свои уютненькие квартиры и по старой традиции двигают в народ, в провинцию, к нам, в малые грязи. Они покупают небольшой домик, выращивают овощи, работают в художественной школе или в школе музыкальной, они ведут кружки и секции, иногда бесплатно…

Синцов уже давно понял, что информация делится на полезную и пустую, и научился автоматически отсекать одно от другого. Пустотой было заполнено все вокруг, она вываливалась из радио, подстерегала в Сети, набрасывалась разговорами приятелей в школе, пыталась вцепиться рекламными баннерами и листовками из почтового ящика, влезть эсэмэсками и рассуждениями сестры о неоправданно высоких ценах на смартфоны. Полезная информация любила тишину, пряталась в книгах, в познавательных передачах, в научно-популярных журналах, которые в приступах ностальгии покупал отец. Полезная информация была стеснительна и робка, не навязывалась в друзья и не обещала скидки.
Сама полезность информации понималась Синцовым по-своему и заключалась не в том, что она могла пригодиться лично ему, а в том, что информация эта законно помещалась в копилку опыта всего человечества. Что она возникала путем исследований, размышлений и упорного аналитического труда, а не генерировалась мусорными потоками сплетен, слухов и профанских мнений, заполнявших каждый байт сетевого трафика. Синцову нравилось заглядывать в эту копилку и чувствовать, что человечество существует не зря, что остались еще люди, остались, огонь на маяках не погас.