Матисс

Сложно было поставить оценку. С одной стороны, богатейший язык, что сейчас редкость. С другой, не могла я отделаться от ощущения, что увлекся автор самолюбованием. Ну таких накручено изощренных метафор, эпитетов, определений и прочих "средств", что не столько следишь за нитью повествования, сколько продираешься сквозь дебри всех этих скрупулезных живописаний, где не упущена ни одна ржавая шляпка гвоздя и расписано все вплоть до кристаллов снежинок. Если сравнивать повествование с живописью (только так можно объяснить выбор такого странного названия для книги о бомжах), то это как раз не Матисс с его небрежными мазками. Это скорее кто-нибудь из старых мастеров, дотошно выписывавших каждую нитку кружев какого-нибудь воротника. Иличевский в одном из интервью говорил, мол, импрессионисты не столько жизнь изображали, добиваясь сходства с оригиналом, сколько передавали атмосферу, ауру, настроение. Может быть, у кого-то при чтении его "Матисса" именно такой эффект и создается, но на мой взгляд, плотные, детальные описания атмосферу-то как раз душат, лишают книгу воздуха, пространства. В ней очень трудно дышать: у меня все время было ощущение, что я на пыльном чердаке разбираю с лупой старый запутанный чертеж не пойми чего.

Такое бывает, когда очень хочется как можно точнее, не упустив ни одной детали, описать, допустим, детские переживания. Вот живет у меня в воспоминаниях старый деревенский дом, одна мысль о котором заставляет мое сердце сжаться и в котором я помню каждую доску, какой она была на ощупь в лучах полуденного солнца и мне, возможно, хочется поделиться с кем-нибудь ощущениями. Но кому это нужно/интересно в отрыве от истории? В литературном произведении все должно служить сюжету: шершавость стен дома не должна существовать в книге сама по себе, иначе неизбежно возникает никому не интересная и ничего не говорящая избыточность текста. У Иличевского же именно так: сюжет сам по себе, описания сами по себе.

В искренности намерений автора я усомнилась, поймав его еще на вот каком моменте (а в книге их очень много!). Герой, попадая в колодец, не испытывает ужаса, отвращения и прочих эмоций, а начинает увлеченно (с какой-то я бы даже сказала клиникой) описывать всякий мусор, попадающийся ему на пути. Когда герой бежит - повествование тоже должно "бежать", быть "лихорадочным" и пропускать детали. Иного смысла кроме как желания выделиться и - простите великодушно! - получить литературную премию я в стиле автора не увидела. Несколько мыслей религиозно-философского характера мне показались весьма любопытными, но они тут же потерялись в словесных джунглях. В общем, выражаю свое искреннее восхищение, но от дальнейшего знакомства с Иличевским я, пожалуй, воздержусь.

Начало и конец романа очень увлекательны, много действия, интересные герои и ситуации, в которые они попадают. Я даже подумала, что несправедлива к Иличевскому, может человек писать не нудно и без нагромождений. Но в главах про Королева, его метания, поиски смысла, неустроенность, автор вернулся к тягучей, вязкой и бессмысленной манере говорить обо всем подряд и ни о чем. Насколько яркими выглядят Вадя и Надя, какие грустные у них жизни, как их жалко по-настоящему, так пуст и сер Королев, поступки нелогичны, он вообще не похож на человека, больше на идею, собирательный образ, сочувствовать ему не получается. В целом история о жизни без обязательств, с размышлениями, рассуждениями, свободой податься куда хочется мне понравилась; героям почти некуда опускаться, нечего терять, кроме жизни и друг друга, не к чему стремиться, но в этом нет трагедии. Конец показался скомканным, хочется, чтобы такое яркое путешествие героев закончилось чем-то внятным, но он утопает в скрытых смыслах и витиеватостях.
Любопытно, что глава "По направлению к реке" - это рассказ "Гладь" из сборника "Пение известняка", а начало LXVIII части - начало рассказа "Двенадцатое апреля" из того же сборника.

Обычно я не переживаю так сильно, когда читаю книги. И от "Титаника" с "Леоном" не плакала. А эта книга меня чуть не пробила на слезу. Нужда, побои, больница, другие места... Тема тюрьмы, монастыря, даже пусть и в ландшафте. Правда, под конец книги попыталась сделать акцент на стиль и особенности психологии автора, потому что когда уже который раз повторяется как кто кого бил, причем по голове, да так, что когда человек приходил в себя, он был словно одуревший, с трудом понимающий, кто он и где... Жесть...
Даже газеткой (дед). Не говоря уже о дубинках полицейской женщины, когда они настолкьо интенсивно и часто мутузили человека, что одна дубинка наскакаивала на другую, тем самым аннулируя (или какое там было слово) удар. Мдя...
Или про школу, где царил матриархах, и послушание было не на мужском рыцарском чувстве, а на физическом подавлении... жутко, хоть и жизненно. Но когда в таких ужасах - среди бомжей, бедноты, монастырского и тюремного ландшафтов - идет какая-то линия любви и человеческих отношений - это как чистое звучание скрипки на фоне серого чего-то...
Реально чуть слезы не полились, особенно от некоторых моментов...