Где ночуют боги

Помнил Антон и то, как Рублевка становилась престижным районом новой Москвы, в которой фотохудожнику Илье Рампо предстояло стареть, а концептологу Антону Рампо – жить. Произошло все это быстро. Дирижеры и пейзажисты, как всегда, прозевали. Пропустили в свои ряды сначала одного интеллигента в первом поколении. Пусть посидит с нами – решили они, – тем более чай принес. Потом пропустили второго – пусть посидит с нами, он вино принес. А потом уже и третьего пропустили, да еще и ворчать на него стали: «Почему печенье к чаю не принес?» Когда интеллигентов в первом поколении стало трое – а три человека, это уже организация, потому что трое уже могут голосовать, – они проголосовали. Кто за то, чтобы отныне это место стало престижным, потому что мы тут теперь будем жить? Единогласно. А кто за то, чтобы дирижерами и пейзажистами тут и не пахло, а чтобы пахло тут нами? Единогласно. Скоро на Рублевке жлобов стало много, а дирижеров мало. Потому что дирижеры как дубы – растут медленно, а жлобы как грибы – быстро. Жила жалкая кучка, а поселилось стадо. Когда в каком-то месте живет кучка, оно считается живописным, но не престижным. А когда живет стадо, место перестает быть живописным, зато становится престижным. А шоссе названо Рублево-Успенским. Лежбище воров с именем монаха-иконописца. Что-то есть в этом от самой жизни. Что, интересно, думает об этом сейчас сам Андрей Рублев, что чувствует? Ведь он святой и, значит, может думать и чувствовать даже после того, как умрет, думал Антон.

Но оставалось еще много других вещей: курятников и коровников, лачуг и сараев, домов и домишек, людей и людишек, которых высоким гостям не хотелось показывать. Аналитики поначалу предложили решить проблему за счет скорости. Можно везти Путина и его друзей очень быстро. Тогда и курятники, и индюшатники, и разноцветные, как рыбы Красного моря, крыши армянских домов – все бы это сливалось в один ровный фон, приятный для глаз, грустных глаз Путина. Но первые же расчеты показали, что кортежам высоких гостей придется ехать слишком быстро, как бобслеистам, а это, увы, невозможно. Страдающие перфекционизмом строители все время чинили дороги. Была еще идея не переделывать все, ведь это трудно и долго, а просто снести – это быстро и весело. Снести все, что находится слева и справа от трассы. Но решение было проблемным. Во-первых, чтобы снести все дома, нужно было куда-то деть их обитателей. Предполагалось, и не без оснований, что люди, потерявшие кров, не захотят жить как ветер, свободно и вольно, ведь они армяне, а не цыгане, да и цыганам нужны кибитки, гитары, театр «Ромэн», что уж говорить об армянах, домовитых и довольно оседлых. Во-вторых, если снести все, высокие гости увидят необитаемую сушу, им это может показаться тревожным: как правило, необитаемые на планете места просто непригодны для жизни, пустыня Намиб, например. А проводить пиршество спорта в пустыне Намиб – это как-то рискованно. Значит, нужно построить на месте снесенных жилищ что-то другое, чтобы было понятно, что места обитаемы. Но что? Элитные поселки, конечно. Но они потому так и называются, что живет в них элита, построить-то можно, но где быстро взять столько элиты? Правая рука Антона, идиот Игорь Беленький, например, предлагал заселить поселки актерами, которые будут изображать элиту. Но было понятно, что актеров нужно много, а одного взгляда на русское кино достаточно, чтобы понять: актеров в стране не хватает, Безруков с Хабенским населить собой кучу поселков не смогут, да и примелькаются быстро, если будут появляться то там, то сям, слева и справа от трассы.
Выслушав все это, Антон подумал: «Гоголь – гений. Что тут добавишь. Творения гения живут вечно, как мамонтенок Дима в вечной мерзлоте, если его не трогать и не отправлять в мировой тур по музеям, конечно. Герои «Ревизора» проблемные объекты в городе просто окружали забором, чтобы проблему просто не было видно. Это чисто русский креатив. Он всегда работает. Построить забор проще, чем сносить все это: дома, курятники, коровники и… Как называются строения для коз? Козятники?» Глава креативного штаба Антон Рампо немедленно озвучил идею своим подчиненным: «Друзья мои! Не надо пытаться создать приятное впечатление от города Сочи при ближайшем его рассмотрении. Надо заблокировать само ближайшее рассмотрение. Забор! Нам нужен высокий забор» – так сказал глава креативного штаба.
Восторг подчиненных был полным. Игорь Иванович Беленький сказал, мигая глазами, как самолет огнями на посадке:
– Антон Ильич. Мы бы без вас – никогда!
С этим трудно было поспорить. Так, благодаря Антону Рампо, в Сочи появился забор. Высокий и длинный, как Китайская стена, желтый, как она же. Даже при не очень быстром проезде забор гарантировал для глаз Путина и его высоких гостей не пеструю ленту армянского быта, а сплошную желтую реку перемен. Армяне продолжили жить за забором, потому что за забором тоже жить можно. Вот так.

Не сработают и «Семьдесят процентов белого», подумал Антон. Прием, который он вспомнил, широко используют фармацевтические фирмы в рекламе новых препаратов, которые от старых отличаются более высокой ценой и более длинным списком непоправимой побочки. Если принять экран телевизора, который смотрит больной человек, за сто процентов, то во время показа рекламного ролика нового препарата семьдесят процентов экрана занимает белый цвет. Сначала глаз, а потом и мозг больного примата на подсознательном уровне воспринимает такое количество белого как позитивную информацию, которой можно верить – так на мозг всех людей действует белое. У индусов, правда, это цвет траура, но индусы и саму смерть воспринимают как большую удачу, как избавление от неудачного выбора предками касты, так что и по индусам прием семидесяти процентов белого работает, в общем, успешно. Олимпиада зимняя, то есть белая. Это хорошо. Но как относятся местные к белому цвету? Они к нему, кажется, никак не относятся. Мужчины на Кавказе – все поголовно мэн-ин-блэк. Женщины на Кавказе – все леди-ин-блэк. Ярко одетый человек считается тут идиотом. Почему? Тут все непросто. Местные – ушлые. Черный цвет – непростой. Неслучайно квадрат у Малевича черный, а не перламутрово-серебристый, как «УАЗ Патриот». И дыры в космосе – тоже черные, а не цвета «армянский абрикос». Почему? Потому что черный цвет – этот цвет отрицания. Человек, одетый в черное, тем самым всегда что-то отрицает так или иначе. Что же отрицают местные, когда выбирают черный дресс-код? Понятно, они отрицают отдыхающих, которые никогда не одеваются в черное. Они или вовсе не одеваются и ходят голые, как макаки. Или одеваются в яркое, как цирковые шимпанзе. Или в белое, как покойники в Индии. Белый цвет – это цвет шорт отдыхающих, это цвет идиота, который мало того, что весь год работал как идиот, так еще и как идиот отдыхает, потому что всю ночь пьет смесь ацетона и «юппи», а утром – с похмелья – мацони от коров, поедающих смесь полимеров с говном. Соответственно, если прибегнуть к приему «Семьдесят процентов белого», результат будет прямо обратным. К Олимпиаде местные начнут относиться как к отдыхающим, то есть как Гитлер к цыганам. Да… Плохо дело.