Ницше: Биография его мысли

Философы, как и экономисты, и математики, часто – люди без биографии. И это логично: для плавания в интеллектуальных абстракциях нужны спокойные гавани. Типичный философ всю свою жизнь проводит на университетской кафедре, в окружении учеников и коллег. Если повезёт – создаст Учение, может быть, даже какую-никакую секту; высшее достижение – гибель за собственные убеждения, но так везло обычно только русским, больше святым, нежели мыслителям. Вот и про Фридриха Ницше, имя которого мы так часто встречаем на полях культуры, следует знать лишь три факта:

- он дружил, а затем порвал с Вагнером, что подтолкнуло Ницше к пересмотру его ранней философии;

- он пытался жениться на интересной женщине Лу Саломе, в крайнем случае – создать модный в то время любовный треугольник с участием друга Пауля Ре. Когда Лу узнала от Ницше всё необходимое для её духовного роста, “роман” их закончился. Обычная история для интеллектуала;

- в 1889 году, 3 января, Ницше увидел на улице Турина лошадь, которую избивал извозчик. Он бросился её обнимать и двинулся рассудком (чистая достоевщина!). В течение следующих одиннадцати лет, вплоть до своей смерти, он оставался безумен. Эпизод с лошадью стал настолько знаменитым и символическим, что породил отдельную философскую рефлексию и даже целый художественный фильм.

Рюдигер Сафрански, немецкий историк и популяризатор философии, прекрасно осознает, что жизнеописание мыслителя требует несколько иного подхода, нежели хронологическое нанизывание фактов с собственными комментариями. Свежему томику о Ницше Сафрански, автор переведенных на русский язык книг о Хайдеггере, Гофмане, Шиллере и Шопенгауэре, даёт подзаголовок “биография его мысли” и прослеживает эволюцию ницшеанства от рождения до наших дней, оставляя на обочине внешние обстоятельства жизни своего великого соотечественника. Мы узнаем, как в уме болезненного и одинокого юноши, остро чувствовавшего музыку, рождалась двойственная концепция развития культуры, дионисийского и аполлонического начал. Прочтем, как Ницше всё больше погружался в нигилистическую пустоту воображаемого первоначального мира, отбросив за ненадобностью религию, мораль и познание. Поймем, откуда произошли ключевые понятия ницшеанства – “воля к власти” и “вечное возвращение” – и попытаемся представить себе Ницше в конце жизни как идеального героя своего учения, находившегося на вершине и у края пропасти одновременно. Раскрывая все стороны ницшевской мысли, биография Сафрански в сущности оказывает читателю большую услугу. Она избавляет от необходимости читать самого Ницше.

Иные взвоют: да что это такое, толкование не может быть важнее первоисточника! Оно, конечно, так, и книга Сафрански не станет заменой для тех, кто всерьез изучает философию и готовится связать с нею жизнь. Зато тем, кто интересуется ницшеанством как культурно-историческим феноменом и его влиянием на интеллектуальный ландшафт Европы, она сполна дает искомое. Необходимо понимать (и об этом автор пишет в последней главе о рецепции наследия Ницше) опасность “философии жизни”, особенно её превратных толкований и аморальных следствий. Сафрански, как добросовестный исследователь, отделяет подлинное и трагичное в Ницше от позднейших добавлений фальсификаторов и ограниченных потомков. И здесь, пожалуй, тот редкий случай, когда лучше довериться ученому, нежели человеку, считавшему себя первооткрывателем скрытых движущих сил мира и подлинным пророком будущего.

А знаете ли вы, что в необъятной серии ЖЗЛ, насчитывающей под две тысячи книг, нет биографии Ницше? Вот именно так: Оруджев и Шакарим есть, Ницше нет. Да что там, на русском языке существует буквально одно-единственное достойное жизнеописание немецкого философа, принадлежащее французу Галеви и написанное более ста лет назад. Скандал, не иначе. Впрочем, теперь есть и Сафрански. А это уже что-то.

Рюдигер Сафрански давно зарекомендовал себя как мастер интеллектуальных биографий. На русском опубликованы «Хайдеггер», «Шиллер», «Гофман», «Шопенгауэр», теперь и «Ницше» (новейший «Гете» ждет своего часа). Все это не просто добротные работы — их отличает внимание к подводным, невидимым условиям жизни его героев, к тончайшим духовным движениям их мысли, к процессу их самопонимания и самосозидания. Детские переживания и травмы? — особенности взросления и выживания? — материальные ресурсы и знакомства? — это не к Сафрански и его книгам. Здесь царит дух, здесь правит мышление, здесь командует воля. В полном соответствии с афоризмом Ницше, истоки ничего не значат — важно лишь то, что из них вынесено, собрано и преобразовано. Биография Ницше — это именно подведение итогов, это бережное собирание того, что падкий на спецэффекты двадцатый век нерачительно разбросал на своем пути. То есть это выход к подлинному Ницше. «Хватит интерпретаций». Прочтите же его, наконец. Прочтите как Ницше, а не как «философа жизни», «теоретика нацизма» или «поэта-невротика». Сафрански осторожен именно поэтому, а не по причине несамостоятельности. Он не позволяет себе громких поверхностных суждений. А все глубокое тихо. Такова и эта книга — скромная, как пачка пластита.

Каким Сафрански подает нам Ницше? Гением самопрезентации, любителем масок и личин, постоянно переописывающим, перетолковывающим себя. Сегодня он метафизик, завтра прагматик, послезавтра провидец. Не ради форсу, конечно, но в соответствии с собственным желанием — всегда становиться, никогда не быть. Ницше рано понял, что все то, что он делает, он делает не потому, что таков вызов эпохи или его личная судьба. Такова новая ступень человеческого, такова поступь духовного прогресса, которая «согласных влечет, несогласных тащит». Ницше хотел быть ведущим, а не ведомым — многие ли из нас способны на такие чувства? Его вынесло на обочину Европы — а он оттуда увидел нечто такое, что владело и будет владеть Западом еще лет триста. Его мучала наследственная болезнь, дикие головные и нервные боли — а он встречал их как силу, способную поднять его на «6000 футов над уровнем моря». Его не читали, не понимали — а он говорил этому вечное «да». Пусть жизнь всегда повторяется такой, какая она есть, иначе она не стоит и одного раза.

Сафрански много и интересно рассказывает о текстах Ницше, о его взаимоотношениях с Вагнером и Лу Саломе, о том, какие авторы повлияли на него, а на каких повлиял он сам. Обильно цитируются черновики и письма. Но не это главная ценность книги. Сафрански отстаивает идею, которая в отношении Ницше хотя и не нова, но требует непременной актуализации в каждом поколении читателей. «Ницше» — это не философская система, не религиозное учение (хотя Заратустра мечтал о новой религии); это «лаборатория мышления», духовное приключение, случающееся со всяким, кто позволит себе воспринять Ницше именно таким. И это приключение беспредельного в беспредельном — ни в одной из мыслей немецкого философа не найти заключительной точки; самой своей жизнью Ницше ставит сплошные запятые и тире — предлагая идущим вслед продолжить начатое. Пусть же и у меня вместо точки будет фраза Сафрански: «Следует ли нам покидать надежное царство разума и пускаться в открытое море неизведанного, спросил Кант и проголосовал за то, чтобы оставаться здесь. Ницше же отправился в путь».

Рюдигер Сафрански помимо того, что является профессором кафедры философии и гуманитарных наук в берлинском Свободном университете, еще и ведет телевизионную программу «Философский квартет». По тексту видно, что опыт эфирного общения с широкой аудиторией не прошел для автора бесследно. Он не пытается длинно и скучно пересказывать нам биографические подробности жизни Ницше, о чем писано-переписано, о чем, в конце концов, можно прочесть в Википедии, а сразу фокусируется на том, что никто, кроме него, не расскажет. Непостижимым образом Сафрански удалось до такой степени пропитаться философией Ницше и вникнуть во все подробности его жизни, что в какой-то момент начинает казаться, будто он был современником философа, и даже первым, кому тот читал свои труды, тут же их подробнейшим образом комментируя. Сафрански воссоздает трагедию идеалиста, жаждущего чего-то немыслимо совершенного прямо сейчас, в этом мире, — мире, исполненном несовершенств. Ничего удивительного, что разочарования следовали одно за другим. На первом Байройтском фестивале вместо того, чтобы обнаружить «зрителя подготовленного и просвещенного, взволнованность людей, находящихся на вершинах блаженства и чувствующих, что именно в нем сосредоточивается вся сущность, чтобы ее укрепили для устремлений более высоких и дальних», Ницше созерцает «благодушное, удовлетворенное и не нуждающееся ни в каком спасении общество», при первой возможности ринувшееся по ресторанам. Зато он был избавлен от куда более сильного разочарования. Бросившись на площади Карло Альберто спасать лошадь от бьющего ее извозчика и помутившись в аффекте сострадания рассудком, Ницше так и останется в неведении, что его еще при жизни выставят национал-шовинистом, расистом и милитаристом. И для очень многих он таковым останется и по сей день.

Говоря о Ницше, я думаю о Прусте. Пруст — добрая, но болезненная душа, ранимая, чрезмерно чувствующая, реагирующая сильно. Отсюда нежная привязанность к матери — «рай детства», поиск любви, стремление схватить и удержать утраченное время. Болезнь, но какая благородная. А что же Ницше? О, в этом отношении работа Сафрански — книга чрезвычайно полезная, потому что даёт ясное представление о том, кто такой Ницше и подлинном существе его философии. Точнее, сам автор старается не делать лишний раз категорических замечаний, он признаёт за своим объектом и таланты и сильное мышление, он заинтересован им (да и книга раскрывает в первую очередь внутренний мир героя, а не его биографию, но эффект от этого вторжения внешнего во внутреннее лишь сильнее), - такой метод у автора, но читатель-то не слепой. Он, читатель, видит этого ещё юного мальчика, который не гоняет в футбол со сверстниками, не ждёт, как Пруст, поцелуя матери, не нежится в лучах золотой поры юности — он уже в плену каких-то своих диких химер, чувства собственной исключительности, он уже загипнотизирован фактами своего мышления (заумного, педантичного, судя по текстам тех лет, наверняка, утомительного для посторонних), он уже пишет автобиографии, и при этом… никаких свидетельств нежной привязанности к семейному кругу или к сверстникам. В будущем — болезненная подозрительность, друзья, семья, возлюбленная легко превращаются во врагов и объект критики, если усомнятся в исключительности этого уже не мальчика, но мужа, или чем-то не угодят ему. И так во всём: неумение сходиться с людьми, ладить с ними, выстраивать здоровые отношения, прочные связи, основанные не на формальных признаках, а наполненные добром, уважением, нежностью. Словно какая-то важная часть душевной жизни не работает как должно. С уважением у Ницше плохо — мне думается, страсти мешали. Отношения с противоположным полом — не лучше. Отношения к людям вообще — сомнительное; оно, хотя сам Ницше зла никому не делал, немилостивое, недоброе — они как будто материал для реализации химер философа, который не может жить простой человеческой жизнью, радоваться ей, получать удовольствие от самых простых вещей, нет — он фантазирует о своём и в основе всего он сам, к людям он не снисходит, чтобы войти в их жизнь. Где-то, кажется, в «Заратустре» он даже проговаривается, что неплохо бы некоторых истребить. Тут автор изменяет своей беспристрастности и акцентирует внимание, но — скажу от себя — это значит мало: мышление Ницше — скачущее, оно зависит от импульса, от ментального состояния, от угла обзора, отсюда и противоречия этих идей, хвала и хула у Ницше перетекают друг в друга свободно и легко. Далее, проблемы с физическим здоровьем, очевидная — для читателя, который делает выводы, - патологичность мышления и всех страстей этого одиночки, начиная с раннего детства. И в какой-то момент читателю (по крайней мере мне) становится очевидно — всё это лишь компенсация собственной ущербности, интенсивность и грандиозные воздушные замки мышления, Дионис и античная трагедия, вымученная борьба вместо витальности и полноты бытия. Сверхчеловек — лишь ресентимент покалеченной души.

Рюдигер Сафрански помимо того, что является профессором кафедры философии и гуманитарных наук в берлинском Свободном университете, еще и ведет телевизионную программу «Философский квартет». По тексту видно, что опыт эфирного общения с широкой аудиторией не прошел для автора бесследно. Он не пытается длинно и скучно пересказывать нам биографические подробности жизни Ницше, о чем писано-переписано, о чем, в конце концов, можно прочесть в Википедии, а сразу фокусируется на том, что никто, кроме него, не расскажет. Непостижимым образом Сафрански удалось до такой степени пропитаться философией Ницше и вникнуть во все подробности его жизни, что в какой-то момент начинает казаться, будто он был современником философа, и даже первым, кому тот читал свои труды, тут же их подробнейшим образом комментируя. Сафрански воссоздает трагедию идеалиста, жаждущего чего-то немыслимо совершенного прямо сейчас, в этом мире, — мире, исполненном несовершенств. Ничего удивительного, что разочарования следовали одно за другим. На первом Байройтском фестивале вместо того, чтобы обнаружить «зрителя подготовленного и просвещенного, взволнованность людей, находящихся на вершинах блаженства и чувствующих, что именно в нем сосредоточивается вся сущность, чтобы ее укрепили для устремлений более высоких и дальних», Ницше созерцает «благодушное, удовлетворенное и не нуждающееся ни в каком спасении общество», при первой возможности ринувшееся по ресторанам. Зато он был избавлен от куда более сильного разочарования. Бросившись на площади Карло Альберто спасать лошадь от бьющего ее извозчика и помутившись в аффекте сострадания рассудком, Ницше так и останется в неведении, что его еще при жизни выставят национал-шовинистом, расистом и милитаристом. И для очень многих он таковым останется и по сей день.