Ницше: Биография его мысли

Искусство существует, чтобы лук не сломался.

«..каким призрачным и мимолетным, каким бесцельным и произвольным исключением из всей природы яв­ляется наш интеллект.
Жизнь нуждается в защитной атмосфере из не­знания, иллюзий, снов, в которую она закутывает себя, чтобы продолжаться».

«Илиада» описывает мсти­тельность Ахилла, который волочит труп Гектора, привязав его к колеснице, вокруг города, так, будто в этом сплошное геройство и нет ничего отталки­вающего. Для Ницше этот пример открывает изме­рение чудовищной архаической жестокости, кото­рая даже у Гомера уже смягчена. Еще хуже —ока­заться в «мире,предшествовавшем Гомеру»; то немногое, что мы о нем знаем, заставляет ощутить  «мрак и ужас».

Человек бывает творцом только в том случае, если он остается загадкой для самого себя. Впоследствии Ницше назовет себя «любителем загадок, который  никак не может за здорово живешь отказаться от  энигматичной природы вещей».

Пожар в Париже Ницше воспринимает как зар­ницу грядущего великого кризиса. Причину соци­альной борьбы он видит не в ухудшившихся усло­виях жизни, а в том, что возросшие притязания масс усилили в них сознание собственных страда­ний.

Одним словом, периодическая война как форс-мажор, как погружение обратно  в дионисийски-гераклитовскую стихию необходи­мо для расцвета культуры.

Культура нуждается в жестокой подпочве; культура — это прекрасное за­вершение ужасного.

Ницше пишет: «После краткой четырехнедельной попытки по­влиять на всеобщее я уже снова отброшен к самому себе». Отныне он уже не сможет забыть «ужасные картины» усеянных трупами полей, умирающих и изувеченных. Он знает, о чем говорит, когда дает  «дионисийскому мировоззрению» следующую ха­рактеристику: «Прославление устрашающего арсе­нала и ужасов бытия и преображение их в средство исцеления от бытия».

В наброске обращенного к Рихарду Вагнеру предисловия к «Рождению тра­гедии» (февраль 1871 года) говорится: «И я на что-то надеюсь. Надежда дала мне силу в то время, когда земля дрожала под поступью Ареса, беспре­станно, даже в условиях непосредственного воздей­ствия войны, предаваться размышлениям над моей темой, и я вспоминаю, как лежа одинокой ночью в теплушке с ранеными, о которых я должен был за­ботиться, я срывался мыслью в три бездны траге­дии, имена которым: безумие, воля, боль».

Обычная жизнь есть рассеяние. Хотя ему угрожает бездна отчаяния, шопенгауэровский человек стремится приподнять покрывало Майи,
он «добровольно берет на себя страдание от своей правдивости».

Это освобождение уда­ется тем, кто «перестал быть животным», то есть  «философам, художникам и святым», у которых «“я” растаяло совершенно и полная страданий жизнь, которых воспринимается уже не как индивидуаль­ная или почти не как индивидуальная, а как чув­ство тождества, соседства и единства со всем живу­щим».

Также на людей из своего окружения он смотрит те­перь по-иному. С тех пор как Шопенгауэр снял с его глаз «шоры оптимизма», он видит острей, и жизнь  кажется ему теперь «интересней, хотя и безобраз­ней», пишет он 11 июля 1866 года своему другу Мусхаке.

В такой перспективе искусство есть натяжение лука, противящееся нигилистиче­ской дряблости. Искусство помогает жить, посколь­ку иначе жизнь не знает, как помочь себе перед на­пором ощущения бессмысленности.

Пизрачные декорации скуки так­ же дарят нам мгновения правильного чувства. Не знаешь за что взяться, и в результате Ничто оказы­вается тем, что берется за нас.

Человек, объясня­ет Ницше, это существо, которое «преодолело су­ществующие у животных ограничения, связанные с течкой», и потому удовольствий он ищет не вре­мя от времени, а постоянно. Поскольку же источ­ников удовольствия не так много, как того требует
его готовность к постоянным удовольствиям, то природа направила его «на путь изобретения удо­вольствий».