Цитаты из книги Гиперион

Внутри все было темным: темные стены, темное дерево стоек, темнокожие клиенты – их лица были столь же черны, сколь бледным казалось мое собственное. Подходящее местечко, чтобы напиться, что я и сделал, начав с двойного виски.

Молодой военный постоял в нерешительности, не зная, куда бы сесть или отойти, и, смешавшись, направился в дальний конец зала и остановился невдалеке от меня, созерцая что-то на потолке – вероятно, крах своей карьеры.

«Из того, что ты чего-то не видишь, еще не следует, что этого не существует».

«Фу, как неуклюже. Неужели нельзя было изложить эту мысль, употребив меньше трех отрицаний? Тем более, что мыслишка-то отнюдь не глубока».

Мне, закоренелому холостяку и поэту, трудно понять, чем мила эта антиэстетичная пискунья своему отцу – и космосу.

— А кто такой Гитлер? — спросил я. Тирена слегка улыбнулась: — Был такой политикан на Старой Земле. Ко всему прочему еще и пописывал. "Майн Кампф" до сих пор издается... "Транслайн" возобновляет копирайт каждые сто тридцать восемь лет.

Тирена была упрямым динозавром, ни в какую не желавшим вымирать.

Но даже обманывая себя, мы становимся богами.

Философская поэзия – замечательное развлечение при лунном свете, а исправное и заряженное оружие – суровая необходимость.

— Насколько я понимаю, башня не имеет ни малейшего отношения к нашим дальнейшим планам, — заметил компьютер. — Поэтому ваше решение представляется мне неразумным. — Мы же люди, — проговорила в комлог Энея.

Когда ж вся ненависть уйдет, Душа невинность обретет, Постигнув, что сокрыты в ней одной Ее восторги, страхи и покой...

То, что воображению предстает как Красота, должно быть истиной - неважно, существовала она до этого или нет.

"Я не уверен ни в чем, кроме святости сердечных привязанностей и истинности воображения. То, что воображение предстает как Красота, должно быть истинно - не важно, существовала она до этого или нет."

Ужас прошлой недели словно отошел на второй план. Даже страх ослабевает и становится чем-то обыденным, когда спадает напряжение.

Голос Сири с годами стал еще прекраснее. В нем появились полнота и покой, какие бывают лишь у человека, сполна изведавшего боль.

В конце концов безумие выгорело само, хотя угли его тлеют до сих пор.

Он четко, без запинки (как и положено алкоголику со стажем) произнес.

Не хватало еще, чтобы его зарубили сзади, когда он начнет карабкаться через бревно. Если на то пошло, он вообще не хотел быть зарубленным – хоть сзади, хоть спереди.

В общем, в 1926 году Вернадский написал: «Атомы, единожды попав в поток жизни, покидают его крайне неохотно».