Цитаты из книги Гиперион

Между мной и ранцем стояло с полдюжины бикура. Но в тот момент я понял, что это не имеет никакого значения. Я не смогу применить оружие против человеческого существа, даже если это человеческое существо убило моего проводника и, вполне вероятно, в любую минуту готово убить меня самого.

Порой лишь шаг отделяет пылкую веру от вероотступничества.

[Бог человечества развился//разовьется однажды// в иной плоскости/ в иной среде] «Где?» [Если тебе так важно знать/ в корнях квадратных из Gh/c5 и Gh/c3]

– Для того чтобы наш вид смог достичь подлинного сатори и мы поднялись на следующую ступень духовной эволюции, которую предвещают наши философы, – для этого все грани человеческой деятельности должны быть пронизаны волей к эстетическому совершенству, – самозабвенно вещал художник.

Замшелая воля к победе.

Слова являются объектами высшего порядка. Это вещи сознания.

Уильям Гэсс

В начале было Слово. Слово стало текстом, и появился текст - процессор. Затем - менто - процессор. После чего литература приказала долго жить. Вот так-то.

Все эти трактаты представляют собой обычную смесь лицемерной болтовни и ковыряния в собственном пупке, характерную для большинства религий.

Те, кто поддается милитаристскому угару и забывает уроки истории, сами себя карают. Им приходится испытать на собственной шкуре, что такое война, более того - их ждёт гибель от меча.

Если он прав – а он чувствовал свою правоту, хоть и не мог ее доказать, – значит, любовь вплетена в структуру вселенной так же прочно, как гравитация и противоположность материи и антиматерии.

Любовь – наиболее банальное из переживаний, самый затасканный из религиозных символов, оказалась – как понимал теперь Сол – сильнее ядерных сил, сильнее электрослабого взаимодействия, сильнее гравитации. Все эти силы есть любовь. Связующая Пропасть, субквантовая невероятность, передающая информацию от фотона к фотону, – не что иное, как любовь.

Консул, словно защищаясь от ударов, поднял руки:
– Я не могу… не хочу больше… виновен…
Свободная Дженга, сделав три размашистых шага, без церемоний схватила Консула за лацканы парадного костюма.
– Вы виновны. Да. И именно поэтому должны содействовать обузданию грядущего хаоса.

Вы приговорены вступить в эпоху хаоса, которая грядет

– И вас не трогает судьба человечества?
– Я не имею чести быть знакомым с человечеством, – помолчав, сказал Консул. – Я знаю Сола Вайнтрауба. Рахиль. Женщину по имени Ламия Брон, которая сейчас при смерти. Отца Поля Дюре. И Федмана Кассада. И…

боль – его спутница с самого рождения. Таков дар поэту от вселенной. То, что он испытывает сейчас, – лишь физический аналог боли, которую он чувствовал и безуспешно пытался переложить в стихи, пришпилить булавкой прозы все годы своей бессмысленной, бесплодной жизни.

Боль и тьма – вот наш удел со времен грехопадения. Но должна же существовать надежда, что мы сможем подняться выше… Что сознание сможет эволюционировать, перейти на новый уровень, более благожелательный, чем эта Вселенная, запрограммированная на равнодушие.

Он перенесся сквозь время с такой же легкостью, как я теперь переношусь сквозь пространство. Он доставил ее сюда.

для этого нужны ресурсы хранения информации порядка 61023 байт для каждого воскрешенного, крестоформ воистину начинает казаться чудом.

Время упоминалось в догмате Церкви Шрайка, но лишь в том смысле, что Шрайк считался "...Ангелом Возмездия, пребывающим вне времени" и что подлинное время кончилось для человечества с гибелью Старой Земли, а четыре столетия, прошедшие с тех пор, есть не что иное, как "ложное время".