Козлиная песнь

Среди прочей публики мы отметим здесь три скептических ума, — три художественные натуры, — три погибшие души, несомненно талантливые, но переставшие видеть зерно. Разными путями пришли они к тому, что видели одну шелуху.

Александр Степанович Грин «Сердце пустыни»

Звон серебряной ложечки о край стакана тонкого стекла. Мягкое качание бледно-золотого поплавка лимонного кружочка поверх тёмного янтаря чая. Завиток душистого пара, домашним туманцем колышущегося над этим кратким блаженством. Тихо. Тепло. Темнота сворачивается в углах комнаты. Чуть видными золотыми штрихами поблескивают заголовки на вишнёвых и коричневых корешках тяжёлых заманчивых книг. У книжного шкафа, на верхней ступеньке стремянки, расположился белый кот; зеленоватый взгляд его странно неподвижен и отливает бутылочным блеском. Худой человек у стола, немного набок наклонив голову, разглаживает, рассматривает конфетные бумажки. Скоро, скоро их подхватит вихрь, и, словно не ко времени вылетевшие бабочки, сгинут они во вьюжном мраке навсегда. А пока мимолётно, чуть смешным и странным языком, они рассказывают о времени…

Четверть века назад, именно в то время, когда «читать было интереснее, чем жить», остановил моё внимание в книжном магазине небольшой, но толстый томик в пёстрой бумажной обложке. Незнакомым было имя автора, очаровательным показалось название неизвестной доселе серии, забавным — оформление, чудаковатыми — заглавия романов. Тут же, у прилавка, открыла наиболее заинтриговавшую «Бамбочаду»… и сразу оказалась в этом полузнакомом ушедшем мире, гротескном и милом одновременно. Дочитав до слов:

Муж и бывшая жена, хохоча, пошли рядом…

Дальше...

Столько лет прошло… уже и трилогии этой нет в домашней библиотеке — подарена кому-то, теперь и не вспомнить, кому. Нынче, до умиления благодарная за такое задание в игре, читала трилогию Константина Вагинова уже в другом, вот этом издании . Вагинов оставил читателю необычную картину времени, короткого, но необыкновенно яркого отрезка с 1926 по 1930 годы, и провёл писатель этот срез через «фантики» — детали простого земного (даже приземлённого) существования. Кажется, что он сам состоит в «Обществе собирания мелочей изменяющегося быта», основанном его героями. Ведь

…мелочи удивительно поучительны и помогают поймать эпоху врасплох.

Гротескными рисунками на конфетных обёртках, героями петрушечного театра, угловатыми иллюстрациями конструктивистов к детским книжкам конца двадцатых годов выглядят и его персонажи: пафосный Тептёлкин, отвратительный Асфоделиев, обаятельно-легкомысленный Евгений, уютный Торопуло, трогательные «молоденькие старички» Петя и Таня (с собачкой Травиатой, возраст которой Татьяна Никандровна застенчиво-суеверно скрывает),

…двадцатилетний Паша, считавший себя стариком и принципиально говоривший умные вещи, и семнадцатилетняя Ия — всезнайка.

Эта весьма пёстрая компания, погружённая в плакатный быт молодых ещё Советов, преданно цепляющаяся за «уходящую натуру» девятисотых годов, окружает нас, приветливо кивая, приглашая на свой экспромтом устроенный пикник, где в кошки-мышки, горелки и фанты играют взрослые люди (а сейчас, небось, и дети не знают этих игр?..). Здесь новая жизнь вломилась в гостиные и спальни, здесь по монументальным дореволюционным лестницам бегут девушки в красных платочках, здесь читает лекцию вдохновенно взлохмаченный профессор, здесь уже появились свои приспособленцы и конъюнктурщики…

Мумиеобразный человек поднялся, взмахнул длинными волосами, поклонился издали. — Вот наш друг Кокоша Шляпкин, — представил его Свечин, — поэт, музыкант, художник, кругосветный путешественник. Сейчас из глины революционные сцены лепит — прохвост ужаснейший. Субъект улыбнулся.

или вот это, уж совсем откровенно-саркастическое:

— Я теперь к одному издательству пристроился. Для детей программные сказки пишу, — ответил добродушный толстяк, поправляя пенсне. — Дураки за это деньги платят. Ещё статейки в журналах под псевдонимом пописываю, — смакуя каждое слово, продолжал Асфоделиев. — Хвалю пролетлитературу, пишу, что её расцвет не только будет, но уже есть. За это тоже деньги платят. Я теперь со всей пролетарской литературой на «ты», присяжным критиком считаюсь. Товарищ, ещё бутылочку, — поймал он официанта за передник.

И литературные течения смыкаются в романах Вагинова, проникают друг в друга, образуя причудливую смесь — как всё, наверное, в то эклектичное время. Ермилов, например, кажется персонажем чеховских пьес; молодые люди с анекдотическими фамилиями (Фелинфлеин, Силипилин, Керепетин и другие) словно сошли со страниц Хармса. Фрагменты о Ермилове и Вареньке полны надрывной грусти. В сущности, Варенька — аллегория не только скоротечности человеческой жизни и неминуемого забвения, но и печаль самого автора об искусстве, которое ожидает та же участь (да, несмотря на чеканное «Ars longa, vita brevis», завещанное нам гордыми и самоуверенными римлянами). Может быть, дело не в самом искусстве, а в его творце? И вот автор выводит на авансцену своего бродячего театрика разные модели писательского поведения. В этом отношении наиболее примечателен, конечно, Свистонов… до предела насыщенная «говорящестью» фамилия, кстати: он и свистун пустой, и по жизни идёт, посвистывая, и тот, кто не стесняется что-нибудь плохо лежащее «свистнуть», проще говоря, спереть, и «много об себе понимает» — вон как элегантно фамилия заканчивается… с умилением Мастер! Мастер едет! это я, конечно, о Вагинове Итак, «творческий метод» Свистонова. Наблюдаем :)

— Хотите, я вам прочту главу из моего романа? — спросил Свистонов. Ия кивнула головой. — Вчера я думал об одной героине, — продолжал Свистонов. — Я взял Матюринова «Мельмота Скитальца», Бальзака «Шагреневую кожу», Гофмана «Золотой горшок» и состряпал главу. Послушайте. — Это возмутительно! — воскликнула Ия. — Только в нашей некультурной стране можно писать таким образом. Это и я так сумею!

Узнали? То-то же. Автор, в сущности, мягкий, добрый человек, умел и больно укусить литературных пиратов — совписателей. С другой стороны, именно Свистонов, собирающий свои литературные опусы из «мгновенных зарисовок, вырезок, выписок, услышанных в лавках фраз», наблюдений, жанровых сценок, эскизов различных частей города, подарил мне внезапное — спустя годы, при нынешнем повторном чтении — узнавание:

— Эх, жалко, — сказал он, — что никогда я, Леночка, не был в Монголии. Монастыри — дыхание этой страны. По немецким сказкам дыхания не создашь. Пристроиться, что ли, к экспедиции Козлова, взять командировку от вечерней «Красной»…

Тогда, в 1990-м, я проскочила этот эпизод, не заметив: ну, какой-то Козлов, выдуманный автором, внесценический персонаж… а теперь-то понятно, кто это ! :)

Простите за многословие. Увлеклась чрезмерно. Да, говорить об этой книге можно бесконечно. Но тает кусочек сахара в чае; ноздревато, как сиротливый весенний снег на промозглом ветру, истаивает жизнь человеческая, погружается на дно забвения Венеция времени… Серебряная ложечка глухо звякает о край стакана с лекарством. Уходит от нас Константин Вагинов, забытый на целую эпоху, ненадолго остановившийся, обернувшийся на пороге новых веков. Возможно, совсем скоро его вновь забудут. Молодые читатели уже не станут гуглить непонятные слова «швальня», «марокен» и «варенец», не поймут, о какой-такой улице 3 июля идёт речь, пожмут плечами над коллекциями Кости Ротикова и Торопуло. Время ушло. Или мы от него ушли. Да будет эпитафией автору его собственная строка:

Он донельзя чувствовал пародийность мира…

Об этой книге можно сказать теми же словами, какими автор описывает петербургскую улицу: «журчащая, стрекочущая, напевающая, покрикивающая, позванивающая, поблескивающая, поигрывающая». А узнала я о ней на волне увлечения аутсайдерами русской литературы — «Козлиная песнь» была изъята из печати на без малого шестьдесят лет. И немудрено: главные действующие лица — загнивающая поэтическая тусовка, Арлекины и Коломбины, мнящие себя античными богами и погоняемые новой властью. Из бывших декаденди сыплется песок. Все боятся сифилиса, но стихи сочиняют исключительно о сифилисе. Пронзительная, с сумасшедшинкой манера изложения напоминает о двух самых загадочных романах «о пришествии» — название первого, повествующего о рейдерском захвате Сатаной квартиры на Садовой, даже не нужно озвучивать; второй — это «Сожженный роман / Запись неистребимая» Голосовкера, к сожалению, действительно сожженный и полностью не восстановленный. Причем темы сумасшествия у Вагинова проступают даже болезненнее и отчетливее; напусти он в сюжет нимф, оберни все в вакхический реализм — иметь бы роману статус культового и эпохального. Но лишь однажды является в «Песни» потустороннее создание, потусторонний город, и являются не из глубины веков, а из инфантильных фантазий всё той же поэтической тусовки.

Бахтин (который, кстати, становится в ряд к Хайдеггеру, Кундере и Кортасару — всем, в чьих фамилиях я долго по неведению ставила ударение не на тот слог) называл Вагинова (внимание, Вáгинов!) «карнавальным писателем». Наверное, у меня «Песнь» нашла аналогичный отклик, но более девичий: сопереживание скорбящим куклам и смертельно раненым марионеткам, такое себе эмпатическое выслушиванием рыдающего Пьерро («трагедия» переводится с греческого как «козлиная песнь»). Эти трогательные нотки, впрочем, не отменяют то мутное обещание чего-то неприятного, сквозящее даже в самых пасторальных моментах. Все равно что волшебный фонарь вместо сказок Перро показывает порнографические картинки из тех, что так бережно коллекционировал Костя Ротиков. А может, это всего лишь «трупом пахнет», как признается сам автор в предисловии («автор по профессии гробовщик... и любит он своих трупов»). Труп интеллигенции начала XX века выглядит возвышенно и комично. Видимо, придется столкнуться с ним еще не один раз — свое знакомство с Константином Вагиновым я намерена продолжить.

Межвременье с приветом культурам прошлого

Его проза – и не проза вовсе. Каждая строка, каждая фраза – это поэзия. Со страниц этого сборника на тебя то величественно и вальяжно смотрят греки, то важно в тяжелых богатых одеждах шествуют мимо классики, то пронизывающе чуть поверх пенсне в твою душу вглядывается Чехов, а то и озорно, но чуть с грустноватой улыбкой подмигивает сам Хармс.

Вагинов совершенно точно указывает нам на время: 1920-30-е гг., начало двадцатого века, рассвет и расцвет советской эпохи. Но его язык, его иногда ирреальные герои, порой напоминающие марионеток – очень искусно сделанных, очень точно выписанных, но всё же типизированных, каждая – особый образ, особый характер, но покорно подчиняется своему кукловоду-создателю Автору, - его сюжеты, в которых сложно не забыться, как в манящих петербургских дворах-колодцах, - всё это вместе будто бы отправляет читателя в межвременье. И вот ты уже теряешь связь с реальностью, и ничего тебя больше не интересует, кроме этой советской балаганной компании. От персонажа к персонажу, от действия к действию, от сцены к сцене, от зарисовки к зарисовке кружит тебя карусель «Бамбочада». Мелькают лица, труды и дни свистуна-прохвоста Свистонова, сменяют друг друга образы на сцене: трогательный в своей бесконечной тоске по любимой Вареньке (и по гибнущему в её лице искусству) Ермилов, отталкивающий уже самим фактом своего существования Асфоделиев, порой комичный в своей пафосности Тептёлкин, все эти Котиковы-Ротиковы, Фелинфлеины, Дерябкины – кружат, кружат, мелькают, мелькают. Все они будто хотят свести с ума тебя, скромного бедного читателя, под звуки «Козлиной песни».

Грустная ода не Ленинграду, но Петербургу

Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфористический. <…> Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя. Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград…

Нельзя читать этот сборник и живо не перелистывать в своей голове открытки-образы Петербурга. Нет, не Ленинграда, ни за что! Не советские кричаще-аляповатые, пропагандистские побудительно-взывающие плакаты, не открытки, прославляющие советских граждан и Советы, а слегка тронутые временем трогательные карточки серовато-желтые открытки с изображениями мощеных улиц, величественного Невского, широкой Фонтанки, дворов и двориков, домов, зданий и подворотен. «Не люблю я Петербурга», - предупреждает нас Вагинов, и в то же время мы вместе с его персонажами то и дело оказываемся в этом самом Петербурге, будто бы нелюбимом, но всё же постоянно преследующем и автора, и персонажей, а вместе с ними – и нас, читателей.

Яркие камешки

- Вот, молодой человек, не желаете ли полюбопытствовать? Евгений любезно полюбопытствовал.

Этот язык так образен и метафоричен. Эти фразы так ёмки и точны. Эти мысли так просты и так глубоки. Это – как игра в классы, только удивительно-волшебная игра словами. Будто бы бросаешь на расчерченный квадратами асфальт камешек и перепрыгиваешь: от слова к слову, от образа к образу, от одной картинки к другой. И так затягивает, так увлекает, что невозможно остановиться. Кажется, даже начинаешь думать его мысли. Или берёшь все эти яркие бусины-камешки слов-леденцов, кладёшь себе в рот и смакуешь-перекатываешь каждое, пробуешь на зуб и на язык, а потом они вдруг тают, и остаётся удивительное послевкусие. Всё это – язык удивительного автора Константина Вагинова. Своеобразная языковая константа.

За всей иронией, за всей игрой, за мишурой и шелухой, за всей грустной пародией на советскую действительность, на повсеместную пошлость, на штампующих свои «нетленки» советских писателей при внимательном и вдумчивом чтении, при полном погружении в текст сборника, при абсолютном проживании каждого момента особо пытливый читатель может невзначай заметить, а особо удачливый и эрудированный (но это, конечно, не про меня, а про других, более мудрых и опытных) – даже внимательно разглядеть загадочный образ Поэта и Прозаика, Интеллигента в самом лучшем смысле этого слова, призрачного (поскольку, если бы не некоторые обстоятельства – так и остался бы он для многих в тени незаслуженного забвения) Мастера Константина Вагинова, похожего одновременно на многих, и в то же время – не похожего ни на кого другого.