658

Гурни устало ждал, как ждут, когда откроется программа на медленном компьютере.

Если некуда отступать, мчи вперед очертя голову.

Иногда мы делаем выбор, последствий которого не ожидаем.

— О чем ты думаешь?
— Я вообще не думаю. Это только мешает.
— Чему?
— Видеть небо, снег.

Смерть и сомнение — вот единственное, что мы знаем наверняка про жизнь.

Клайн разлил кофе по чашкам. Фарфор выглядел дорогим и старинным, но он обходился с ним без особого пиетета, и Гурни утвердился во мнении, что окружной прокурор привык к роскоши с пеленок и эта должность была лишь шагом на пути к чему-то более подходящему для прирожденного аристократа

Для большинства гостей, с которыми мы говорили, полицейский — это что-то среднее между налоговым инспектором и садовым слизнем.

Клайн посмотрел на нее с уважением. В отличие от Родригеса, отметил про себя Гурни, у него хватало ума, чтобы уважать чужой ум.

Гурни сжал зубы. Ему приходилось работать с людьми вроде Родригеса, которые путали свою манию контроля с хваткой лидера, а склонность видеть все в отрицательном свете — с трезвостью ума.

Как-то раз он даже обсуждал это с их психотерапевтом. С их бывшим семейным психотерапевтом. У которого, впрочем, они были всего дважды, когда спорили, стоит ли Гурни уходить в отставку, и полагали (ошибочно, как потом выяснилось), что разговор с посторонним человеком поможет им преодолеть разногласия.

... ... существование Кайла было постоянным напоминанием о первом браке, который, в свою очередь, напоминал Гурни о каком-то другом человеке в нем самом, теперь недоступном его пониманию, — хотя бы потому, что этот человек хотел жениться на Карен.

.... Воспоминания об этом браке до сих пор, двадцать два года спустя после развода, портили Гурни настроение. Их несовместимость была очевидна с самого начала всем, кто был с ними знаком, однако в силу упрямства (или эмоциональной ущербности, как ему думалось бессонными ночами) они оба ввязались в этот злосчастный союз.

... ... он вдруг подумал, что эта неловкость, которую он ощущал, эта неуверенность — сама по себе непостижима.
Как настолько рациональный и логически мыслящий человек, как он, мог быть настолько эмоционально уязвимым?
Из множества допросов подозреваемых он знал, что причина такой уязвимости обычно заключается в подспудном чувстве вины.
Но ведь он ничего не сделал, чтобы чувствовать себя виноватым.

…но для Мадлен личное отношение всегда было второстепенным по сравнению с необходимостью поступить правильно.

Его ум всегда предпочитал настоящему предполагаемое, возможное.

Меллери был воплощением этой тщательно скроенной небрежности, движимого самолюбием стремления не казаться самолюбивым.

Поговаривают, что у вас был самый большой талант и самое маленькое эго во всем управлении.

Он был не против прогулок в хорошую погоду. Но его всегда тянуло внутрь — так уж он был устроен. Он проводил больше времени в размышлениях о том или ином действии, нежели в самом действии; он жил скорее в собственной голове, нежели в мире. Когда речь шла о его профессии, то проблемы в этом не было. Даже напротив — вероятно, именно это делало его профессионалом.