Две повести о Манюне

папа всю жизнь такой — он считает, что любая обида лечится только смехом

Синний корандаш потеряла. поэтаму небо зеленое, но это ничево. Конец.

мы отлично знали, что после «Капитала» они переходили на Ленина, и тут начиналось самое страшное.
— Самозванец и убийца! — грохотал мсье Карапет.
— Великий мыслитель и запутавшийся человек! — не соглашался мой дед.
— Разбазарил наши земли!
— Восточную Армению спас!
— Расстрелял царскую семью!
— Он хотя бы имел смелость признавать свои ошибки!

...как водится в кругу уважающих себя электриков, полез в грозу чинить столб высоковольтных линий.

На первый взгляд мы были безвредными девочками, это я вам гарантирую.

— Грудь моряка, жопа индюка!

Манька отодвигает меня рукой и оборачивается к веранде. Застывшим Маниным лицом вполне себе можно колоть орехи или вбивать аршинные гвозди в бетонную стену.

Она торжественно вручила мне пакет с нашим семейным альбомом и коробкой конфет для Ба. Пакет был невероятно красивый — ярко-голубой, с одиноким красавцем-ковбоем и надписью «MARLBORO». Таких пакетов у мамы было несколько, и она берегла их как зеницу ока для самых торжественных случаев. Кто застал дефицит советской поры, тот помнит, сколько сил и неимоверной смекалки нужно было затратить, чтобы достать такие полиэтиленовые пакеты.

— Бедный Акоп, — сокрушалась она. — Теперь ему придется продавать мотоцикл, чтобы отремонтировать его.
— Это как?
— Я тоже не очень поняла, но он бегал вокруг мотоцикла и приговаривал — теперь, чтобы его отремонтировать, надо продать.

— А я села голой попой на раскаленный металлический табурет. Он под солнцем раскалился, а я села. И потом меня возили в больницу на перевязки, — похвасталась я.
— А чего это ты голой попой на табурет села?
— Дура была, — победно доложилась я.
— Гыгыгы, — покатились девочки.

Уж не знаю, чем бы закончилось это беспощадное противостояние, но случилась великая радость — истерзанная бессонницей Маня раскинула мозгами и придумала отличный способ борьбы с комарами. Для этого нужно было вытащить из пододеяльника одеяло, нырнуть в конверт, растопырить по углам руки-ноги наподобие морской звезды и, обхватив себя крест-накрест руками, лечь в постель. Ткань хоть и пахла невкусно сыростью и хозяйственным мылом, но надежно защищала от озверелых насекомых.

— Товарищ Маргарита, а Эдик свои козявки ест! И еще какие-то ягоды с этого куста поел. Это что за ягоды? Небось ядовитые?
— Эдик!!!! Выплюнь немедленно! У тебя живот будет болеть!!!!
— А желуди есть можно?
— Не знаю. Наверное, можно. Только они горькие.
— Ничего. Я поем.

Товарищ Анжела, а Само откусил кусочек гриба!
— Само, выплюнь мухомор, он ядовитый!
— Я голодный!

— Её нету, она, наверное, в туалет пошла, давайте мы вам вожатую позовем, пока товарищ Алина какает.
— Хмхм, нельзя так о взрослых говорить, — проснулся в папе Ян Амос Коменский.
— А что, взрослые не какают? — дружно поинтересовались дети.
— Ну почему же, какают, конечно.
— А почему тогда нельзя об этом говорить?

Потом зазвенел телефон, и мы рванули отвечать. После небольшого мордобоя трубку все-таки подняла я.
— Але!
— Сделали, — раздался таинственный шепот.
— Что сделали?
— Клизму.

— Нет у меня никаких генов, — возмутилась она.
— Конечно, нет. У тебя не гены, а пургены, — заключил папа и скорбно сложил на груди руки.