Пленные духи

...В этом воздухе спёртом, мглистом
Слишком много небесной кары.
Я не стану контрабандистом
И не буду здесь Че Геварой.
Ночь в Ла-Пасе. Со мной Вергилий.
Всё же плохо в аду без друга.
Чтобы сильно не обессилить,
Мы по номеру ходим кругом.
Боливийское небо близко,
Как аквариум для пираний,
И хрустит позвоночным диском,
Приосанясь, луна в сутане.
Мы грешить начинали с гнева
И закончили, унывая.
Боливийское небо — невод,
И луна в нём ещё живая.
Ранним утром, в лучах рентгена,
На досмотре нам будет легче.
По костям воскресать из тлена
Будет образ наш человечий.
От цветка до цветка и дальше,
Словно бабочки-нимфалиды,
Мы помчимся в плебейском марше,
Где гудят океан с торсидой.
Вот и утро задело лица...
Есть родней города и страны,
Но Ла-Пас будет чаще сниться,
Чем путаны Копакабаны.

Давайте помолчим на бирюзовом фоне,
Где персики лежат, как старцы на иконе,
А он стоит один, как липа в межсезонье.
Давайте помолчим. Замажем рот ладонью.
Он кожу рвёт на холст, и вздрагивают поры,
Пока мистралем кисть облизывает горы.
И улетает жизнь за журавлиным клином,
И подрастает сын, и станет Арлекином.
Внутри хамелеон, то грубый, то потешный.
То злая киноварь, то кобальт безутешный,
То пламенный кармин, то изумруд в железе,
То провансальских трав зелёный Веронезе.
Округлости вокруг и ни одной полоски,
И улетают дней этюды и наброски.
Палитра не поёт, мазок не прилипает.
На тысячном часу модели засыпают.
А этот всё идёт вслепую по сетчатке,
Купальщицы лежат, как белые перчатки.
И выпадает снег, как посох или грыжа,
И редкая морковь не покорит Парижа.
А этот всё идёт. Деревья и кувшины —
Лишь одному ему понятные вершины.
На тихой Ботрейи, где Моррисон с Бодлером,
Он проклятый поэт тарелки и фужера.
Мир не ловил его ни неводом, ни бреднем,
Поэтому пришёл он к финишу последним.
В могильном закутке триумф волнистых линий.
Сюда он нёс свой крест из тополей и пиний.
Давайте помолчим, пока течёт олифа,
И вспомним о судьбе лохматого Сизифа.
И сколько с той горы скатилось вниз полотен...
Теперь он выше гор и дух его бесплотен.

Вот тебе и полгода, беззубое чудо природы.
И ноябрь истязает планету под скрип тополей.
А когда-то весною едва отошедшие воды
Расступившимся морем открылись заботе моей.
Вот тебе и полгода, мой маленький розовый идол.
Время тянет резину. Его, как игрушку, грызи.
Над коляской висят почерневшие Семирамиды
Всех скелетов берёзовых, спящих в филёвской грязи.
Спи, мой ангел, не плачь. В парке спится в любую погоду.
Видит белка орех, но в коляске не видит тебя.
Вы, конечно, подружитесь с ней, не пройдёт и полгода, —
Говорю я себе, рукавицу в руках теребя.
Про похожих две капли воды я не верю, не верю.
Я седая угрюмая капля, размером с бассейн.
Ты росинка, ты тёплая бусинка майских феерий.
Ты жемчужина жизни во всей наготе и красе.
Спи, мой ангел, не плачь,
из-за павшей листвы не печалься, —
Говорю в сотый раз, проходя мимо вечных дубов.
Вот тебе и полгода. И осень кончается вальсом.
И зима начинается маршем молочных зубов.

Полночь прячется в подъезд,
Полночь жмётся к батарее.
Лампа, как пират на рее,
Где полно свободных мест.
И, нырнув за парапет,
Тени ждут своих хозяев.
Без хозяина нельзя им
Выходить на божий свет.
Тени сохнут и висят,
Как рубахи на верёвке.
На луне горит воровке
Шапка в тыщи киловатт.
Тащит всё к себе она
На обратную сторонку.
Слух у лунной перепонки,
Как и зрение у сна.
Сыплет с ночи до утра
Жёлтой костью тетрис окон.
Хорошо, когда есть кокон,
Или лучше — конура!
Мир, беременный весной,
Весь в изжоге и отёках.
В мутной патоке потока —
Ряд фруктовый, ряд мясной.
Где бы мне ещё сойти,
На какой бы остановке?
Ловкий мир, а я неловкий.
Вот и утро без пяти...
А пока ещё весна
Караулит строки эти,
Ночь одна на всех на свете,
И бессонница одна.